М. Любомирецкая — Г. Майнергейму

Варшава, 13 августа 1914 г.

Дорогой Барон.

Спасибо за Ваше хорошее письмо — спасибо за все, что Вы мне там говорите.

 

Я спешу написать, чтобы эти страницы успели достичь Вас; для меня будет радостью, если они доставят Вам удовольствие, — но, главное, не чувствуйте себя обязанным всегда отвечать; мысли об отнятых у Вас мгновеньях отдыха были бы для меня мучитель­ны и все испортили. Если возможно, пошлите мне весточку, когда у Вас не будет лучшего занятия, — она будет всегда хорошо приня­та и оценена.

Я довольно худо себя чувствовала последние дни, и пришлось оставаться в постели. Эта вынужденная неподвижность, хотя и очень утомительная, возвратила мне душевный покой. Я пони­маю, что худшее из несчастий — это когда нет сил перенести [горе]; надеюсь, что я еще не нахожусь в таком печальном состо­янии!

Вы мне говорите о Петербурге и Москве — мы с сестрами ду­маем иногда о нежном климате Крыма, когда нам хочется уехать с детьми, покинуть Варшаву, являющуюся центром огненного коль­ца, сужающегося вокруг нас.

Но мой Муж должен оставаться здесь, он глава городского комитета граждан. Мой долг, наверное, находиться рядом с ним —( будь, что будет. Но я уеду, если меня о том попросят.

Мой зять, Тышкевич, к счастью, вернулся из Ковно. Это под­держка нашего «Fort Chabrol»[1], так как Томас Потоцкий и учитель мальчиков [нрзб.] уйдут в армию, добровольцами.

В эти дни большие войска, пришедшие из глубины России, прошли мимо наших окон. Целый поток людей, лошади и пушки, странные лица казаков, —- с удивленными глазами, с дикими песнями, явившие­ся очень издалека, направляющиеся в неведомое...

 

[1] «Fort Chabrol» (форт Шаброль) — штаб-квартира антидрейфуса- ров — антисемитской «Лиги патриотов», находившийся в Париже на улице Шаброль. После попытки Лиги в 1899 г. совершить государственный пе­реворот полиция осаждала здание штаб-квартиры; журналисты прозвали это «осадой форта Шаброль». М. Любомире кая именует так свою семью и окружение, давая понять, что там царят юдофобские настроения, которые Маннергейм, судя по его письмам этого периода, вполне разделял.