Сама того не подозревая, Александра Романовна сыграла некоторую роль и в моей маль­чишеской судьбе, так что «ин­декс моих посягательств» (Аксё­нов) склонился в сторону твор­чества. Вот какой нюанс. Грида­сова, приехав в Магадан, посе­лилась сначала в отдельном до­мике с белёными снаружи сте­нами и номерной маглаговской мебелью внутри по адресу: ул. Горького,6. А мы жили рядом, на той же улице, но в доме № 7. Смешно сказать: «в доме» Это был барак-скворечник с кро­шечными квартирками, без во­ды, отопления, и все удобства на дворе. Соседи быстро узнают всё друг о друге, и до Гридасо­вой дошёл слух, что моя мама делает красивые вышивки. И в один прекрасный день она сама соизволила посетить нас (мои родители были вольными людьми).

Вышивки ей очень по­нравились, но ещё больше по­разили условия, в которых мы жили. Ведь в её «особняке», с ви­ду неказистом, было шесть ком­нат, имелись холодная и горя­чая вода, туалет, ванная. По воз­расту моя мама с Гридасовой были почти одногодки, поэто­му если плотно и не подружи­лись в силу различного общест­венного положения, то по-со­седски иногда общались. И ма­ма всегда дарила ей вышивки. Даже я, десятилетний пацанё­нок, пару раз был у Александры Романовны в качестве посыль­ного, и она угощала меня све­жим молоком.

И вдруг Александра Романов­на делает нам поистине цар­ский подарок - переселяет нас в отдельный домик напротив, да ещё с сараем и огородом, и тоже под номером 7, но с литерой «а»

или «б», не помню. Там раньше жила актриса из театра, её лю­бимица, она освободилась и сразу же уехала с мужем на ма­терик. В домике три комнаты: две смежных и третья с отдель­ным входом. Для нас - отца с матерью, меня, младшего брата (ожидалось ещё пополнение) - это был просто рай! Но радо­ваться нам пришлось недолго - пришла страшная беда. В бухте Нагаева взорвался пароход с аммоналом, и в порту в числе многих погиб наш папа.

Погоревали, погоревали, ма­териальное положение резко ухудшилось. Мама ещё работать

В.О. Антощенко-Оленев

не могла, поэтому мы решили взять в отдельную комнату квартиранта. Хотя это запреща­лось, но Гридасова, зная наше отчаянное положение, закрыла на всё глаза.

Комнату мы сдали одному ху­дожнику, недавно освободив­шемуся, наружностью похоже­му на Василия Ивановича Сури­кова. Кстати, и квартиранта на­шего звали Василием. Трудился он где-то оформителем, но много работы брал и на дом. То он для кинотеатра копировал маслом «Утро нашей родины», то для какой-то организации - «Переяславскую Раду» с Богда­ном Хмельницким, то рисовал акварелью и тушью эскизы пра­здничных транспарантов, де­лал большие портретные копии с фотографий фронтовиков. Фотографии были чёрно-белые, а портреты выходили цветные, цвет Василий придумывал сам. Кроме того он писал множест­во всяких вывесок и объявле­ний. В комнате запахло оли­фой, красками, скипидаром, клеем, и, когда он уехал, этот специфический запах ещё дол­го держался и напоминал мне о художнике. Иногда мне мере­щится, что я до сих пор чувст­вую этот запах.

Он дал мне первые уроки ри­сования. Иногда открывал свой ящик с мятыми свинцовыми тюбиками и объяснял, как на­зывается та или иная краска. Их чудные названия звучали для меня, как волшебная музыка: красная венецианская, сиена жжёная, стронциановая жёлтая, китайская киноварь, индейская желчь, римская охра, зелёная Веронеза, ярь медянка, берлин­ская лазурь, марс коричневый, умбра натуральная, пурпур им- периаль, ламповая копоть... Я уз­нал, что для того чтобы полу­чить натуральный гаранс или краплак, нужно сделать вытяж­ку из корня загадочного расте­ния марены, а пурпур для кра­сок в древности добывали из морских улиток. Каково было моё удивление, когда я впервые надавил на тюбик с надписью «слоновая кость», ожидая увидеть белую или жёлтую краску, а полу­чил, как смоль, чёрную. Какое от­ношение, ломал я голову, имеет чёрная краска к благородному цвету слоновой кости?

У Василия имелось штук де­сять-пятнадцать книг. Названия их не запомнились, да и с тех пор они нигде мне больше не попадались. Были там книги о Леонардо да Винчи с прекрас­ными иллюстрациями, схема­ми построения человеческого тела и «золотого сечения», о Дюрере, о «фаюмском портре­те», о Рафаэле с «Афинской школой», которую спустя много лет я видел в подлиннике в Ва­тикане и вспоминал при этом Василия.

Но первой я прочитал тол­стую книгу, называвшуюся про­сто - «Рисунок». Уезжая, Васи­лий подарил мне эту книгу на память. Она явилась для меня сущим кладом. Масса рисунков старых мастеров, знакомство с техникой рисунка, открытие перспективы. Увидев под одним рисунком надпись «уголь», я сбегал к ближайшей котельной, взял несколько кусков угля и попытался рисовать. У меня ни­чего не вышло. Потом я понял, что нужен другой уголь, древес­ный, а не каменный.

Натура - бог живописи. Ну, а я для начала как-нибудь уж каран­дашиком. По понедельникам ма­гаданский парк закрыт, безлю­ден, и в один из таких дней я, за­хватив альбом и раскладной стульчик, попробовал реализо­вать своё желание. Выбрал жен­скую фигуру, что-то из мифоло­гии (такие гипсовые изваяния украшали площадь перед танц­площадкой). Это была моя пер­вая обнажённая натура, к сожа­лению, неживая. Выбрал ракурс, поставил у дерева (чтобы любо­пытные через плечо не загляды­вали) стульчик и заскользил по ватману карандашом фабрики имени Сакко и Ванцетти (не по­нимаю толком, какое отноше­ние к искусству имели эти рабо­тяги). Я дышал запахом травы с прячущимися в ней шоколадны­ми колокольчиками, ромашка­ми и какими-то голубыми цве­точками, вдохновения было хоть отбавляй, а рисунок полу­чился грязным, да ещё с наруше­нием пропорций. Ходил к «моей женщине» ешё раз, пробовал пи­сать акварелью. Кисть была бе­личья, оставляла ненужные сле­ды, надо бы колонковую, а где взять? Василий, помнится, од­нажды шокировал меня: «Зна­ешь, Боря, лучшие акварельные кисти делаются из крысиных усов, вот так.»

Со своим приятелем я запи­сался в «изокружок» при Доме пионеров, в конце концов по­ругался с руководителем, ка­жется, из-за методы его препо­давания, и Василий отвёл меня во «взрослую» студию. Она на­ходилась в двухэтажном п-от- бразном деревянном доме на Пролетарской, напротив пом­пезного здания «Дальстроя». Второй этаж занимал горком партии с красной ковровой до­рожкой в длинном коридоре, а на первом этаже ютились ка­кие-то мелкие конторы: кино­прокат, редакции, ещё что-то. Один небольшой зал в правом крыле отдали художникам. Сту­дией (громко сказано: при Доме

22

народного творчества) руково­дил Валентин Осипович Анто- щенко-Оленев, репрессирован­ный художник, отбывший срок. О нём расскажу подробнее.