На занятиях Валентин Осипо­вич почти всегда молчал, его объяснения сводились к тому, что изредка он подходил к кому- нибудь из молодых (чаще дру­гих под «разнос» попадал я), и, постояв немного за спиной сту­дийца, сам садился за его моль­берт «править». Помню, мы ри­совали большое гипсовое ухо. Мягкий прямой свет, всё в неж­нейших полутонах, ничего кон­трастного. Валентин Осипович уселся грузно на моё место. «Ну что вы пишете, дорогой вьюно- ша?» - риторически вопрошал он и начинал размашисто по­правлять не нравящееся ему ме­сто, при этом так портил работу своей пачкотнёй, что потом хоть заново начинай. Мужики только тихо посмеивались.

 

Однажды я чуть припоздал. Мой приятель толчётся у входа в зал. «Чего не заходишь?» - спрашиваю. «А ты погляди». Как ни в чём ни бывало толкаю дверь. В небольшом зале тиши­на, только старшие братья-сту­дийцы шуршат карандашами и ластиками. А на «подиуме» по­зирует вполоборота сидящая обнажённая женщина, чуть прикрывшая укромные части тела полупрозрачным шифо­ном. Самое забавное, что это была методист Дома народно­го творчества Лариса Тимашо- ва, молодая дама, которую я ча­сто видел на разных выставках. Походит на вернисаже, посмо­трит, потом на страницах «Ма­гаданской правды» учит худож­ников уму-разуму, и от её кри­тики зависело, купит управле­ние культуры ту или иную кар­тину или нет. Позже Лариса Ефремовна возглавляла даже в течение десяти лет Магадан­ское отделение Союза худож­ников. Как Антощенко смог уговорить строгую критикессу позировать в таком виде на­шим мужикам - осталось за­гадкой. А меня тогда мэтр тоже выпроводил - как говорится, «детям до шестнадцати смот­реть воспрещается».

Свои картины и этюды Анто- щенко в тот период писал в не­
мыслимых лиловых тонах, точь-в-точь как Репин на склоне лет.

Я даже тогда думал, что лиловый цвет - при­знак старческой немо­щи, появляющийся у художников в опреде­лённом возрасте. Хотя в какой-то физической слабости Валентина Осиповича упрекнуть никто не мог. Это был здоровый, крепкий му­жик пятидесяти с не­большим лет, похожий чем-то, если б не его знаменитая тюбетейка, на Котовского. Не зря же в молодости он слу­жил телохранителем (!) у Марка Шагала. Оче­видцы свидетельство­вали, что, когда Шагал, назначенный Луначар­ским уполномочен­ным по делам искусств в Витебске, важно вы­шагивал по городу со своим портфелем, за ним следовал атлетически сложенный молодой человек в бушлате, перепоясанном пу­лемётной лентой и с пистоле­том у пояса. Это был Анто- щенко-Оленев.

Не знаю, чем я приглянулся мастеру, но однажды, несмотря на свой отроческий возраст, сподобился чести быть пригла­шённый к нему домой. Он жил тогда на улице Сталина, дом 16, квартира 3 - это был один из первых каменных домов в Ма­гадане, рядом с Первой школой. В квартире Валентина Осипо­вича на видном месте висела отлично выполненная копия «Неизвестной» Крамского. Но рядом с незнакомкой, на пусту­ющем в оригинале месте в ко­ляске, он изобразил себя, в не­изменной своей тюбетейке, обнимающим таинственную красавицу.

Этим приёмом, когда худож­ник на картине изображает се­бя хоть со Сталиным, хоть с «мадонной рафаэлевой», сейчас никого не удивишь. А в середи­не 50-х прошлого века подоб­ное выглядело весьма необыч­но. Меня это поразило надолго, так что после выхода на экран картины «Собор Парижской

 

Богоматери» с Джиной Лоллоб- риджидой, я решил нарисовать свой акварельный автопортрет с этой красавицей, что и сделал, правда, спустя много лет.

Ещё я видел у него дома боль­шие листы белой плотной бу­маги с едва заметным водяным клеймом на английском языке - «Whatman». Я благоговейно по­глаживал эти прохладные, от­ливающие белоснежной чисто­той листы и надеялся, что когда я стану настоящим художни­ком, то непременно буду рисо­вать только на такой бумаге. Профессиональным художни­ком я не стал, но понимать ис­кусство живописи Валентин Осипович меня научил.

Несколько раз Антощенко брал меня с собой на этюды. «На пленэр», как он выражался. Мы писали и сонные кусты стланика, и чахлые берёзы на ветру - что-то в духе Бялыниц- кого-Бирули, и какие-то избы на окраине Магадана. У меня получалось по-школярски пло­хо, я нервничал, а Валентин Осипович доброжелательно поучал: «А вы знаете, вьюноша, что такое талант? Чистяков по этому поводу говаривал так: «Талант - это один процент


гения и девяносто девять поте­ния!» А вы хотите сразу, как Ле­витан. Так не бывает. Терпение, мой друг»

Один мой этюд ему понра­вился, и он даже взял его на го­родскую выставку. Этюд назы­вался «Осенний вечер»: на пе­реднем плане пожухлое поле, вдали силуэт города с нависшей над ним нагаевской сопкой и бегущие по жёлтому вечернему небу фиолетовые облака. «По настроению неплохо, - про­комментировал Валентин Оси­пович, откинул назад голову и прищурив глаза, - почти им­прессионизм». От него впервые я услышал и другие загадочные слова, которые раз и навсегда врезались мне память: «барби- зонцы», «лессировка», «кватро­ченто», «бидермайер»...

Кстати, ещё один случай, ког­да я ощутил прямое влияние ма­стера. Дома у него я видел на­броски и готовые портреты французских импрессионис­тов: Гогена, Матисса, Ван Го- га...Мне в ту пору очень нравил­ся Карл Брюллов, и я втихую до­ма взялся сделать акварельную копию с его знаменитого авто­портрета. А тут Валентин Оси­пович, как нарочно, завёл в сту­дии разговор, что надо бы к го­родской выставке народного творчества что-то подготовить и его питомцам. Я показал ему полуготовую копию брюллов- ского автопортрета, и мне по­казалось, он был чуть ошара­шен. «Дерзайте, вьюноша, дер­зайте!» Словом, мой «Брюллов» демонстрировался на выставке, потом его в качестве «учебного пособия» забрали на лето в изо­кружок пионерлагеря «Север­ный Артек».