Подписавших международное соглашение 1921 года, по которому Аланд­ские острова объявлялись нейтральной демилитаризованной зоной. Швеция потребовала также одобрения проекта со стороны СССР, хотя он не входил в число стран, подписавших соглашение. Маршал, приложивший столько усилий для создания финляндско-шведского альянса, возражал, он догадывался, что за этим последует: СССР по­требовал права контроля над укреплениями и размещением войск.

 

В мае 1939 года Молотов, только что сменивший Литвинова на по­сту наркома иностранных дел, заявил: «Строительство укреплений на Аландских островах затрагивает в большей степени интересы Советского Союза, чем Швеции». Конечно, Стокгольмский проект возможно было осуществить и без согласия СССР, но шведское пра­вительство не решилось на это.

В стратегическом отношении Аланды не имели для СССР, как и для Германии, решающего значения — достаточно посмотреть на карту: острова эти находятся в стороне от входа в Финский залив и не могут препятствовать продвижению флота вглубь него. Скорее всего, в этом вопросе для Москвы важно было иметь возможность давления на Финляндию: Давление это становилось все более ощу­тимым. Уже с весны 1938 года Москва через своего дипломатиче­ского представителя Бориса Ярцева прощупывала почву, предлагая Финляндии свою военную помощь на случай, если Германия попы­тается использовать страну как плацдарм для нападения на СССР. Если уж выбирать между двух зол, то Германия представляется более надежным союзником даже Маннергейму — отнюдь не германофи­лу. Он видит реальную расстановку сил на тот момент и понимает необходимость и неизбежность для Финляндии выбора: «Поскольку мы решили придерживаться нейтралитета, опасно письменно вы­сказываться иначе, ежели мы не хотим, чтобы наши слова звучали столь же сомнительно, как некие заявления господина Адольфуса. Если нас против нашей воли втянут в мировую войну, нужно позабо­титься, чтобы встать на сторону победителя, а не побежденного, и правильный выбор предполагает, что мы будем держать голову холодной, а не отдадимся во власть эмоций. Не забывай про выбор 1918 года, который делался все же в конце мировой войны»[1].

Удивительно все же, что у маршала даже в такие тревожные вре­мена хватало досуга и сил на продолжение дружеской переписки любезной болтовни с дамой. Петербургская светская закалка?


 

[1] Из письма Бертелю Грипенбергу от 31 мая 1939 г. См.: Mannerheim G.