Именно в начале 20-х гг. в Новониколаевске распро­странились торговцы наркотиками, которые зачастую предлагали посетителям притонов наряду с «девицами» и зелье. В начале 20-х гг. в газетах писали о гибели наркома­нов, например, некого гражданина Едотова или корейского подданного по имени Сон Хвабои, которые неумеренно курили опиум. Новониколаевские искатели острых ощу­щений могли также купить у какого-нибудь китайского торговца Сун Чан Вена или Яна Дон Ши, а то и у местного «барыги» Мишки Серебренникова морфий, анашу или кокаин. Судя по свидетельствам новониколаевских газет, наркотические притоны создавались чаще китайцами. К примеру, в июле 1923 г. был задержан китаец Тян Шоу Чи по кличке Васька Китаец, содержавший притон мор­финистов и кокаинистов, а также скупавший краденое. Журналист, подписывавшийся «Серп», так обрисовал один закаменский притон, в котором ему случилось побы­вать: «Старуха самогонщица живет в длинном низеньком бараке, спрятанном крышами других домов. Заходим... В одной из комнат — девицы, трое пьяных и китаец нюхают кокаин, поднося его к носу на кончике перышка. Тут все: начиная самогоном и кончая девицами...»

К середине 20-х существование значительного числа нелегальных притонов разврата в сибирской столице становится очевидным. Только за первый квартал 1926 г. уголовным розыском было обнаружено 140 притонов наркотиков и разврата. Трудно сказать, как варьирова­лось число новониколаевских вертепов в 20-е гг. — офи­циальной статистикой мы практически не располагаем, однако, по свидетельствам прессы, их в городе насчиты­вались десятки. Согласно данным комиссии по борьбе с проституцией, в 1927 г. в Новосибирске была только зарегистрирована и поставлена на учет 61 проститутка (несколько больше их было только в Иркутске, Красно­ярске и Омске).

В годы нэпа власти взялись за борьбу с этой проблемой как юридически, так и идеологически. Делами о притоно- содержательстве занимался суд краевого значения. В прессе стали часто появляться заметки о раскрытии преступлений, связанных с притоносодержательством, и статьи, где про­ституция обрисовывалась как социальное зло и характери­зовалась как буржуазный пережиток.

Газеты писали о следующих скандальных случаях задержания притоносодержателей в нашем городе сере­дины 20-х гг.: в августе 1925 г. на Ядринцевской, 120 устро­или притон некие Попова и Галкин, одновременно был задержан извозчик Мурин, уличенный в аналогичном преступлении. Елизавета Липсак, содержавшая при­тон на Кузнецкой, 2 была задержана 2 октября 1925 г. В декабре 1925 г. обнаружен притон Валентины Волко­вой на ул. Октябрьской, 69; в феврале 1926 г. — притон Марии Кротовой на ул. Бурлинской, 57; в марте того же года — притон Елизаветы Зелит в Малой Нахаловке по Кубанской ул., 226; пятью днями позже по аналогичному обвинению сотрудники уголовного розыска задержали граждан Муравицкого и Пенькову, которые содержали притон на Большевистской, 24. В конце мая 1926 г. к ответственности привлекли Веру Латгину, а в начале июня обнаружили притон на пароходе «Жорес», где официанты пароходной столовой содействовали проституткам Гуми­левской и Паукеевой. Через несколько дней появилась заметка о притоне Софьи Малых на ул. Журинской, 65. В начале января 1927 г. писали о притоне по Левому Берегу Каменки, 105. Вскоре на Каменке обнаружили притон Растрепиных. 24 марта писали об очередном притоне у Фатыха Хузахмиетова. Писали о поимке притоносодер­жателей и 22 июля 1927 г. Заметно, что «вертепы» появ­лялись практически во всех частях города, но чаще — в местах, отдаленных от центра города.

Притоны, где тайно встречались «жрицы любви» со своими клиентами, были не единственной формой орга­низации этого промысла. Многие проститутки предпо­читали действовать в одиночку, приглашали мужчин к себе домой. Другие предпочитали «дорожную» прости­туцию, которая была особенно характерна для Новоси­бирска, через который проплывали пароходы в Томск и проезжало множество поездов в разных направлениях. Были и уличные проститутки — наиболее опустившиеся и неблагополучные. Кроме того, существовали «коты» и «альфонсы» — сутенеры 20-х гг., жившие за счет тор­говавших телом женщин. Однако о них практически ничего не известно.

Обычно люди, превращавшие свое жилище в тайный дом свиданий, старались действовать тихо: занимались своим «промыслом» в ночное время, выдавали прости­туток, живших в таких домах обычно вдвоем-втроем, за обычных квартиранток. Однако клиенты, наведывавшиеся в новониколаевские «бордели», порой поднимали шум и устраивали кутежи, тем более что притоносодержатели часто не ограничивались предоставлением «интимных услуг», продавая самогон, который здесь же и распивался. Притон Елизаветы Зелит тайно просуществовал целый год, но преступницу выдала устроенная однажды «дикая пьянка», сопровождавшаяся страшной руганью, в самый разгар которой на крики подоспели милиционеры, где и убедились в наличии притона.

Обыватель, желавший провести ночь с публич­ной женщиной, обычно искал ее поздним вечером или ночью («рабочий день» проститутки начинался на закате) в каком-нибудь людном месте — скажем, в саду «Аль­гамбра», в ресторане, кафе или в низкосортной пив­ной. Впрочем, в подобных местах «жрицы любви» часто сами старались «подцепить» выпивших мужчин. В об­щем, атмосфера новониколаевской «Черной Моли» была вполне традиционной: «Вино и мужчины...» В летнее время на Ипподромском базаре проститутки кучковались сутками напролет, ведь там существовали четыре распо­ложенные рядом пивные. Проститутки также тянулись к Военному городку, где традиционно много было мужчин, и еще к гостиницам, в которых останавливались приез­жие, среди которых наверняка присутствовали искатели приключений. Встретить «ночную бабочку» — чаще всего девушку лет 20-25, реже 15-19 — можно было, прохажи­ваясь по Красному проспекту после полуночи. «Ночью на 23 августа мы гуляли по Красному проспекту с подругой Диной Лунчарской с целью найти мужчин», — рассказы­вала следователю проститутка Пелагея Митькина, сви­детельствуя по делу о притоносодержательстве. Позна­комившись таким образом с девицей легкого поведения, обыватель мог пригласить ее развлечься вместе в город­ском саду или в ресторане, потом угостить и «просить ночевать». Встретиться с проституткой можно было и по рекомендации. К примеру, восемнадцатилетняя Вера Маркова, незадавшаяся артистка, и ее подруга одногодка Виктория Чижевская, неудачно пробовавшая свои силы в журналистике, «работали» преимущественно с военно­служащими Военного городка, пользуясь знакомством и дружескими связями. Встретиться с публичной женщиной можно было и через посредников, коими часто выступали извозчики, обычно обладавшие сведениями об адресах «нехороших квартир»; швейцары, официанты и кори­дорные увеселительных заведений, знавшие постоянных посетителей и привыкшие к дополнительному нелегаль­ному заработку.

Безусловно, обыватели в массе своей осуждали прости­туток, хотя проституция не считалась преступлением по закону и власть была склонна скорее жалеть этих «жертв» темноты и нищеты, нежели осуждать. Девушки, жившие одни на квартире, по наблюдениям соседей, не работав­шие, сквернословившие, курившие, спавшие до полудня и поздно возвращавшиеся домой, однозначно квалифи­цировались как «гулящие», или проститутки. Случалось, что на почве осуждения легкомысленных особ соседями разгорались крупные конфликты и даже покушения на жизни обидчиков.

В 1930-е гг. в новосибирских газетах перестали печа­тать статьи и заметки о притоносодержательстве в нашем городе: сменилась идеология, под воздействием власти газетные публикации стали еще более политизирован­ными и скупыми на рассказы о социальных недугах. Пос­ледняя заметка о притоносодержательстве была опуб­ликована на страницах «Советской Сибири» в 1930 г.

Описанный в газете случай интересен тем, что притон на Красном проспекте содержал фотограф Винницкий прямо в своей мастерской. У фотографа были изъяты порнографические снимки, и это чуть ли не единственное упоминание о распространении порнографии в Новони- колаевске-Новосибирске 1920-30-х гг. Неизвестно, как развивалась сексуальная культура и сексуальные деви­ации в провинциальном Новосибирске 30-х гг. Однако сам факт существования порнографии свидетельствует о том, что данная «щекотливая» тема была-таки инте­ресна обывателям. Раскрепощение нравов 20-х гг. при­вело, как свидетельствуют исследования Н. Б. Лебиной и М. В. Шкаровского, к вульгаризации идей свободной любви и вынужденной идеологической борьбе советс­кой власти за идеалы социалистического нравственного аскетизма в предвоенном десятилетии. Уголовные дела о притоносодержательстве в 1930-х гг. в настоящее время пока недоступны, поскольку срок их секретности еще не истек. Поэтому новосибирские «притоны разврата» 1930-х гг. остаются одним из белых пятен в панораме городской повседневности Новосибирска периода между войнами.