Внезапно Лера резко обмякла, сразу стала доброй и спокойной. Виновато улыбнувшись, она села на своё место и как ни в чём не бывало стала накладывать себе в тарелку всего помаленьку вегетарианского.

 

   Угомонились и гости.

   -- Очень смешно, -- фыркнула Ольга Резунова.

   Бортали-Мирская тоже не поленилась и сказала:

   -- Не всякая пуля долетит до середины головы... Особенно если это голова Бешанина...

   -- Такая большая, Лидия Родионовна? -- мило улыбаясь, спросила Лиза Скосырева.

   -- Нет, такая тугая...

   -- А я думаю, -- просунулась Зина Караева, -- чтобы раскинуть мозгами, ума большого не надо...

   Старик Алаторцев вдруг Геранюка вспомнил.

   -- Жалко Кирилла... Одначе сам виноват. Вот так побегай из одного криминального сериала -- в другой, туда-сюда, туда-сюда... И везде его убивают, и сам старается... Вредная привычка. Надо было и духовное что-нито...

   Я ничего не понял.

   -- Ну вы даёте! -- сдавленным голосом прохрипел я. -- Я что, свихнулся? Или, может, вы все спятили?

   -- Ваня, ну ты сам посмотри, -- с этими словами в руках у Ольги Резуновой невесть откуда большое зеркало объявилось. Поднесла его мне и говорит: -- Только ты не ужасайся, будь мужчиной, держи себя в руках.

   Легко сказать... Глянул я в зеркало... Ну, лейкопластырь с носа пропал, а сам нос выправился, гладенький стал, ровненький, опухоли -- как не бывало. Да и со всего лица синяки и ссадины исчезли. Как будто и не попадал я ни в какую аварию.

   Вроде ничего особенного, вокруг гораздо всё нелепей и несуразней, а на меня какая-то апатия навалилась.

   -- И что это значит? -- спокойно спросил я.

   Все молчат, глаза прячут.

   -- Ты умер, мой родной, -- с усмешкой сказала Лера.

   -- К тебе гроб на всех парах скачет! -- весело добавила Лиза Скосырева.

   Кто-то посмеялся, а вот мне стало совсем не до шуток. Я лишь кисло усмехнулся и ничего не ответил. В свою смерть я, конечно же, не поверил, но во мне уже начала набухать какая-то злость, когда посылаешь всё к лысой бабушке.

   -- Да, Вань, так и бывает. Только в самый пыл войдёшь, а тебя уже выпрягают, -- покачал головой Сергей Белозёров. -- Я тоже чуть больше твоего пожил. Сцена забрала, сцена. Только я не на пирушке, а во время спектакля окочурился. Помнишь, я тогда Чацкого играл. "Карету мне! Карету!" -- да и упал замертво.

   -- Вот именно... -- задумчиво сказал я. -- Призраки, галлюцинации -- это уже шизофрения... шубообразная...

   Со всех сторон посыпались смешки, забавные колкости. А Лера смотрела на меня снисходительно и с нескрываемым злорадством.

   -- Ваня, успокойся, не смеши людей.

   А меня гляди и впрямь в бешенство швырнёт. И швырнуло бы, не появись наш молодой актёр Глеб Обухов. Вбежал он на сцену весь такой заполошный, горем пришибленный, глаза как у окуня.

   -- Ивана Бешанина машиной сбило! Насмерть! -- закричал он.

   Час то часу не легче! Смотрю на Глеба, а он меня сразу-то не приметил или не узнал из-за костюма этого. От волнения, видать, ему голову обнесло, в глазах помутилось.

   Ну, все лица, конечно, в мою сторону.

   -- Ты что мелешь, не по глазам, что ли? А это тебе кто? -- строго спросила Бортали-Мирская, показывая на меня.

   -- Надо было Ване место на Ваганьковском кладбище подарить... -- пошутил кто-то.

   Тут уж я не выдержал и вспылил:

   -- Да вы что, сговорились, что ли?! Послушайте, эту комедию пора сворачивать!

   Глеб, увидев меня, за сердце схватился, очумелыми глазами на меня смотрит, смотрит... а я-то вижу, что он играет, да ещё так фальшиво, бездарно.

   -- Что это?.. -- чуть не плача, говорил он. -- Я же своими глазами видел! Искорёженный он, голова пробита, мозги наружу... врачи и не пытались. Иван был, точно... я же... видел...

   -- Ты нас не путай. Ваня у нас на сцене умер, как и положено актёру, -- сказала Бортали-Мирская. -- Все актёры умирают на сцене! Ты разве не знал? Хочешь сказать -- Ваня плохой актёр? Или не наший он, раз его машиной придавило?

   Это меня уж совсем рассердило.

   -- Что вы меня все хороните?! Я умер -- пусть. Только, Лидия Родионовна, я вас очень уважаю, но, пожалуйста, давайте заканчивайте этот балаган.

   Бортали-Мирская всплеснула руками и запричитала:

   -- Ой, да что же это мы и впрямь на именинника напали! У Вани же сегодня день рождения, день настоящего рождения... Ну-ка, кто у нас ещё тост не говорил? Наливаем, наливаем... За здоровье покойника... тьфу ты чёрт -- именинника...

   -- И то правильно, -- обрадовался Алаторцев. -- Давайте, поберечься надо, поберечься...

   -- Только не надо этих глупых тостов типа "чтобы у нас всё было", -- продолжала наставлять прима. -- Глупые люди не понимают, что эта идиотская реплика понимается буквально. "Всё" -- это значит болезни, несчастья, нищета, нужда... Список можно продолжать до бесконечности. А Ване и так не повезло... Ну, а как, в младых годах... Что ни говорите, а на этом свете особенные слова нужны...

   Лука Лукич Кандишин решил тост сказать. Актёр, как говорится, легендарный и выдающийся. Девяносто два года прожил и до самого смертного часа со сцены не сходил. Прокашлялся он и говорит:

   -- Спасибо, Ваня, шо пригласил меня на бенефис свой... Как же удачно сложилось, шо он стал для тебя и для усех нас двойным праздником. Отрадно должно быть тебе, шо освободился ты от бренной жизни не в своей постели, не на больничной койке, не по злой воле худого человека или какого-нибудь стихийного несчастья, а на сцене родного театра, в кругу своих близких и родных людей. Такая уж наша актёрская доля. И про себя скажу. Сколько же раз приходилось мне мертвецов играть! И стреляли в меня, и в гроб укладывали. А роль старика Самарова! Не одну сотню раз я от сердечного приступа на сцене умирал. Покочевряжишься, покривишься для убедительности да тут же и рухнешь как подкошенный. Минут пять, наверно, а то и больше приходилось лежать смирёхонько, пока вокруг все ахают да причитают. А я, признаюсь, лежу себе, бывалоча, и для пущего воплощения представляю, как я над телом своим летаю навроде души. Парю эдак с крылышками и без и удивляюсь. А потом ещё и туннель вообразишь. И туды, в туннель, в туннель засасывает... А дальше как-то... воображения, что ли, не хватало? Ну, представишь ангелов каких-нибудь с крыльями, херувимов шестикрылых, серафимов там, мать с отцом, родственников... Ещё чего-нибудь эдакое для умиления сердца... Да... Так вот я о чём. Жить надо так, шоб не в ущерб загробной жизни. Шоб у души у нашей только прибыток был. А выпьем, друзья мои, за то, шо нет никакого туннеля, и никто нас никуда не засасывает!