Наступление авангарда в СССР двадцатых годов было, как теперь представляется, репетицией, «черновым наброском» большого наступления, предпринятого им на Западе примерно во второй половине 60-х годов.

В истории авангарда был длительный период, когда он подвергался притеснениям. Родившись в парижских мансардах, он, казалось, обречен был оставаться достоянием узкого круга ценителей. Широкая публика на дух его не принимала, авангардистские опусы подвергались осмеянию и поношению, на улице плевались вослед разного рода «желтым кофтам» и т.п.

С течением времени критики открывали, что это по-своему интересное искусство, что оно производит некоторое магическое воздействие на зрителя-слушателя-читателя и что, во всяком случае, оно имеет право на существование. Но все равно круг его ценителей оставался весьма ограниченным. До поры до времени.

 

Как я уже сказал, понятие «авангард» в последние десятилетия стало употребляться в более широком значении, чем это было принято раньше. Ренато Поджоли в своей классической работе «Теория авангардистского искусства» стал, вероятно, первым, кто пришел к выводу, что авангард — это не только литература и искусство, но «явление общественной психологии и своеобразной идеологии»11, а эстетика и поэтика здесь вторичны. Другой философ, Петер Бюргер рассудил, что подобно тому, как в военном деле авангард включает различные роды войск, так и в культурной жизни авангард пользуется различными видами «оружия» — это и искусство, и литература, и наука, и мораль.

Мировоззренческая установка — вероятно, такое определение следует дать авангарду. Ее содержание многими исследователями, начиная, по крайней мере, с Освальда Шпенглера, раскрывается как «фаустовская идея». Это дух ненасытного поиска, «рисковости», которая до поры до времени кажется оправданной; но только до поры до времени.

Возвращаясь к художественному авангарду: при первой возможности он стремится выйти из изоляции. Ранний авангард или эпатировал публику, не рассчитывая на понимание, или целомудренно уединялся, следуя формуле Стивена Дедалуса из джойсовского «Улисса»: «Уход, хитрость и молчание». В СССР двадцатых годов авангард впервые «шагнул в жизнь», но жизнь исторгла его по прошествии недолгого времени. Ныне он наступает гораздо более широким фронтом и с несравненно большим успехом, имея в союзниках определенные разновидности сциентизма и уступая им первые роли.

Решительный прорыв осуществлен на «участке фронта», именуемом половой жизнью. В истории авангарда отношение к ней разнилось. Были авангардисты, у которых все телесное вызывало «дрожь отвращения» (Ортега); в этом отношении они уподобились некоторым монахам-пустынникам, с тем отличием, что не испытали действия той духоподъемной силы, которая побуждала пустынников уходить в пустыню. Есть резон и у В.Паперного, усмотревшего здесь «дух скопчества». Но другие авангардисты постарались разбередить «стыдную рану пола», как назвал ее В.В.Розанов (быть может, корректируя Петрарку, говорившего об «отрадной ране»). Назову хотя бы таких писателей, пионеров в этой области, как Дэвид-Герберт Лоуренс и Генри Миллер. Навстречу им прорубали путь некоторые известные психоаналитики, призвавшие к рассвобождению инстинктов, какими бы дурными, на традиционный взгляд, они ни были. Самым заметным из них стал Вильгельм Райх, глашатай сексуальной революции, положивший жизнь на борьбу с «репрессивностью» в этой сфере — этот дисциплинарно-тюремный термин в конце концов стал в западном обществе ходячей монетой.

Можно перевернуть это представление: как раз безоглядное погружение в половую жизнь оказывается для человека своеобразной темницей. Недаром Норман Мейлер, далеко не традиционалист, назвал сексуальных революционеров «узниками пола».

Заметим, что сам Фрейд, учитель Райха, впервые употребивший термин «репрессивность», пришел к выводу, что совсем обойтись без нее нельзя. А П.АСорокин писал, что контроль над половой любовью, осуществлявшийся до недавних пор, был направлен не на подавление этой великой ценности, а на предотвращение ее фальсификации, принижения и злоупотребления ею. О последствиях половой разнузданности говорил и Хейзинга: «Общество, освободившееся от норм полового поведения, идет к самоуничтожению»12.

Первая попытка сексуальной революции, предпринятая в СССР двадцатых годов, как мы знаем, не удалась.

Генетически сексуальный революционизм связан с революционизмом социально­политическим. Не случайно далекий предтеча сексуальных революционеров маркиз де Сад выступил в годы подготовки и осуществления «великой» Французской революции. Но социально-политические революционеры до времени дистанцировались от грязноватых «попутчиков». Символ революции — «Свобода на баррикадах» Делакруа, обнажившая грудь, целомудренна (как целомудренны полностью обнаженные греческие богини). У большевиков отношение к такого рода «попутчикам» было смешанное: кто-то был к ним снисходителен, кто-то их чурался. Поветрие «собачьих свадеб» коснулось лишь на время некоторых слоев городского населения, но в целом «косопузая» и «толстопятая» не готова была принять столь радикальные новшества. В начале тридцатых Райх сокрушался о том, что «эта перспективная страна», еще недавно вызывавшая у него восторг, обманула лучшие его ожидания.

Зато удалась вторая попытка, предпринятая на Западе. Авангард нащупал самое чувствительное место у человека и представил ему картины некоего райского сада, куда будто бы ведет свобода «самовыражения» в половой сфере. Туда же указывает дорогу и половое «просвещение», ныне охватывающее даже самых маленьких. И оправдывающее любые виды соития (скотоложество на очереди). Порнография, которую сейчас ни от кого спрятать невозможно, оказывает разрушительное воздействие на юные умы (что признают даже те психологи, что не связаны религиозными соображениями); нередко она провоцирует и телесные заболевания. Молодые люди растут, не ведая, что такое краска стыда — за свою природную животность. Между прочим, как раз чувство стыда придавало особую остроту половому влечению. Тогда как «бесстыдство — по справедливому замечанию М.Эпштейна — рождает скуку, потому что убивает тайну (не раскрывая ее)»13.

Уместно вспомнить и определение Мережковского: человек — «стыдящееся животное».

Но не угас в авангарде и дух тушения телесностью: он определенно повлиял не движение, названное трансгуманизмом. Здесь «фаустовское искусство» (эпитет «фаустовский, -ая, -ое» раздают сейчас направо и налево, но применительно к авангарду он достаточно точен) уступает первенство «фаустовской науке» (уж наука- то не может не быть «фаустовской»). В определенных научных кругах вынашивается идея искусственного человека. Идея не нова: еще в XVI веке наивный Парацельс надеялся создать таковое существо путем простого подогревания мужского семени. Нынешние его преемники в таком «вульгарном» материале не нуждаются. Равным образом становится излишним, как выразился в «Фаусте» Гёте, «тот нежный пункт, откуда жизнь, бывало, с волшебной силою произрастала»14. Наши отважные ученые планируют такое зачатие детей, которое будет внекорпоральным. За «прогресс» в этой области отвечают и нанотехнология (исследования бесконечно малых объектов), и биотехнология (генетические исследования), и информатика, рассчитывающие создать человекоподобное тело, а вслед за ним и искусственный мозг, состоящий из каких-то микрочипов.

Сбывается мечта дадаистов об «отмене Творения»?

Конечно, компьютеры наивысшей степени сложности, способные выстроить миллионы и миллиарды нейтронных связей, впечатляют. Но «техники», посредством которых Творец создал человека и «подогнанную» под него среду обитания, должны были быть в тысячу раз сложнее; если, конечно, позволено разложить изначальное Слово на конкретные «техники». Подрядившиеся «усовершенствовать» человека современные «фаусты» на таком фоне — портачи, чьи действия будут иметь результатом хаос, в котором все концы и начала окажутся дьявольским образом перепутаны.

Стоит вчитаться в конститутивную, как считают, для западной цивилизации трагедию Гёте. Его Фауст — олицетворенная воля к неустанному покорению пространства и времени; в нем нашла воплощение изначальная мировоззренческая установка авангарда. Гёте, конечно, симпатизирует своему герою, но он же показывает, что может удержать его в его действиях. Это, прежде всего, Матери — мифологический образ, сочиненный Гёте; они — хранительницы архетипических форм бытия. Другой фактор, смущающий Фауста, — то, что на позднейшем языке называется «отрывом от народа»: глядя на пляшущих в праздник мужиков, он признается коллеге Вагнеру:

Как человек, я с ними весь:

Я вправе быть им только здесь.

(Кстати, Гомункула в колбе выводит все-таки не Фауст, а начетчик Вагнер). Фауст второй части «отрывается от народа»: командуя строительными работами, он позволяет выгнать из насиженных мест стариков, Филемона и Бавкиду. Но тут его уже поджидает смерть: ослепший, он не видит, как лемуры роют ему могилу (слышит стук лопат, но думает, что это роют траншею). Правда, по скончании ангелы вырывают его из лап Мефистофеля и возносят на небо, но таково решение автора, который все-таки не Господь Бог, чей суд остается таинственным и непредсказуемым.

Но, пожалуй, прообразом современных нам авангардистов от науки должен служить не столько Фауст, сколько Эвфорион, его и Елены Прекрасной сын, о котором сами родители говорят, что он «мечется как бесноватый» (очевидно, имя образовано от слова euphoria, одно из значений которого — симптом неврологического расстройства). Эвфорион, будто ужаленный, не может усидеть на месте, он рвется «преодолевать преграды», неважно какие, лишь бы они были, и главное, рвется прочь от земли и в конечном счете там, в воздухе, находит свою смерть. Не предвосхищены ли здесь метания авангарда в различных его проявлениях — от безоглядного погружения в естественное к противоестественному.

«Фаустовская» идея по-разному действует в разных культурных средах. Что касается «фаустовского искусства», то уже в середине прошлого века ему вынес свой приговор Томас Манн. В романе «Доктор Фаустус» он вывел композитора-авангардиста, c которым поступил еще более жестоко: композитор Леверкюн, подобно гетевскому Фаусту, заключил договор с дьяволом, что позволило ему создавать «нечеловеческую» музыку, но за это он расплачивается не только тем, что впадает в безумие, но и, прежде того, мучительной смертью любимого человека, ребенка. Образ, призванный вызывать одновременно осуждение и сочувствие.

К сочувствию взывает Аполлинер в замечательном стихотворении «Рыжая чаровница», обращаясь к тем читателям, чей вкус воспитан классической культурой. Вот некоторые строки из этого стихотворения (привожу в подстрочном переводе):

Вы, чьи уста созданы по образу Божьему,

И сами по себе уже свидетельствуют о гармонии,

Будьте снисходительны, когда вы нас сравниваете С теми, кто достиг совершенства в мире порядка....

Это редкий случай, когда художник-авангардист просит публику о снисхождении, гораздо чаще она вызывает у него презрение и желание эпатировать ее.

Разумеется, авангардистское искусство само по себе, как ни крути, имеет право на существование, повторю это еще раз. Но его функция в составе бытия остается трудноопределимой. Вероятно, оно уместно в каких-то заповедных углах, таких, как известная «Башня» Вяч.Иванова или «Круг» Стефана Георге, не лишенных однако, связей с культурой мейнстрима, которую они способны «расшевелить» (у Гёте это слово употребляет Господь, обращаясь к Мефистофелю и предлагая ему «расшевелить» человечество).

Впрочем, не стало ли это искусство уже музейным? Не берусь судить обо всем, что совершается на этой ниве, но очевидно, что самые яркие образцы авангардистского искусства остались в прошлом. Зато сама идея авангарда дразнит воображение многих, кто пробует себя в этой манере (точнее, манерах); порою это напоминает — простите за некрасивое сравнение — рвотные позывы, когда рвать уже нечем.

Во всяком случае, в обозначившемся ныне стремлении к национальному самоопределению, имеющим нечто общее с тем, что происходило у нас в тридцатые годы, проблема художественного авангарда уже не представляется первостепенно важной. Многие его находки уже «переварены» культурой, другие остаются достоянием прошедших времен. Зато реальную опасность, помимо сексуальной революции, представляет технологическая утопия — сциентистский трансгуманизм с его запредельными притязаниями. Трансгуманисты козыряют тем, что способствуют излечению некоторых болезней или предотвращению их, совершенствуют дело протезирования и т.п.; даже обещают человеку бессмертие в не столь отдаленном будущем (этот кошмар многим кажется соблазнительным). Но даже то, что есть в их делах полезного, не должно стать поводом для поблажек их далеко идущим планам. Кстати, и на Западе отношение к ним довольно сдержанное. Пока. Что будет дальше, неизвестно: опыт показывает, что в условиях мировоззренческой невнятицы пробивная сила авангарда в его различных инкарнациях чрезвычайно велика.

Главную же опасность представляет сегодня сексуальный авангард, оказывающий разрушительное действие на общество и его культуру. Но как сказал Гёльдерлин, где есть угроза, там есть и спасительное. Кому-то оно покажется горьким, а кому-то сладким. И если помедлить с этим, в этом качестве рано или поздно выступит суровый шариат, издали грозящий христианскому (или бывшему христианскому) миру, а западных европейцев подстерегающий в их собственных городах, где он уже отвоевал себе целые кварталы.

Неудачу «советского эксперимента» Леонид Леонов в его позднем романе «Пирамида» объяснил, прежде всего прочего, «недобором опорных точек для бытия». Этот урок, кажется, усвоен. Мы, то есть большинство российского населения, более или менее представляем теперь, «где Бог» (и в этом радикальное отличие нынешней ситуации от ситуации тридцатых годов), но смутно представляем, «где порог», иначе говоря, как далеко простираются горизонты культурного строительства, поощряемые православной верой или допускаемые, или хотя бы только терпимые ею. Определить это — задача ныне живущих и следующих за нами поколений. Естественно, что для решения ее не следует прятаться в «русском лесу», откуда никакие горизонты не просматриваются. Православное христианство — мировая религия и производные от него культурные позиции (в основе своей разработанные великими русскими религиозными философами) являются действенными, по крайней мере, в ареале цивилизации, основанной на христианских началах. Главные из них на сегодня: противодействие сексуальной революции и трансгуманизму, в совокупности являющим собою самую радикальную из революций, когда-либо осуществлявшихся и угрожающим самому существованию нашей цивилизации.

ПРИМЕЧАНИЯ

  • Гройс Б. Gesamtkunstwerk Сталин. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2013. С. 7. Gesamtkunstwerk (нем) — целостное произведение искусства. Имя «Сталин», как мне кажется, следовало бы здесь поставить в родительный падеж.
  • Известна также брезгливость Маяковского, в стихах возлюбившего «мычество», а в жизни избегавшего малейших физических соприкосновений с окружающими.
  • Срав. У Пастернака: «Дурак, святой, интеллигент // Горел во славу тёмной силы....»
  • Эти хотя бы получили возможность умереть «красиво»: выстроенные в шеренгу, они поднимали кулаки с криком «Да здравствует революция!», пока их косили пулеметным огнем.
  • Нередко это был действительно сумбур, вроде, например, «симфонии» в одновременном исполнении всех фабричных и паровозных гудков Москвы.
  • Вот выразительная подробность: еще в пятидесятых годах в русской деревне были люди, верившие, что не только Сталин, но и остальные члены политбюро не ходят по нужде. Знаю это от сослуживцев по армии, призывавшихся тогда из деревни. «Святая простота», которую сегодня днем с огнем не сыскать!