Полной противоположностью нашей сверхстро­гой классной руководительнице и «русачке» каза­лась нам тогда Г.П.Балковая, наша всеобщая и не­изменная любимица. «Галына Петривна», будучи проводником в мир «украiньскоi мовы и лтаратуры», даже внешне очень отличалась от всегда нарядной и крайне загадочной Прасковьи Петровны. Доброту и понимание, казалось, излучали не только ее прищу­ренные близорукостью голубые глаза и все мило­видные черты лица, но и каждая прядь и каждая де­таль ее перелицованного и аккуратного ежедневно­го костюма, припав к которому, потом изливала ду­шу не одна из моих одноклассниц. Галина Петровна никогда не делала тайны из того, что после гибели мужа на фронте она растит «двох хлопчикив, самэ такых, як вы, що тэж завжды бажають систы на шию батькам, та ще й дрыгаты нижкамы».

 

Как учитель она отличалась очень четкими тре­бованиями ежедневного чтения и пересказа свои­ми словами украинского текста, приучая вообще- то знающих разговорную речь девочек к литера­турному украинскому языку. Запомнились ее пол­ные драматизма горестные «розповидання» о судьбах украинских писателей Григория Сковоро­ды, Тараса Шевченко, Леси Украинки, которые мы слушали затаив дыхание и искренне сострадая, разве что о нашем земляке И.П. Котляревском и харьковчанине П.П.Гулаке-Артемовском она рас­сказывала, умело их цитируя, так, что слушали со взрывами смеха. Всегда спокойная и деликатная, она искренне радовалась малейшему нашему ус­пеху и сочувствовала всем промахам, при этом была очень справедливой в оценках. Так, един­ственная двойка, которую я заработала в школе, - это двойка от добрейшей Галины Петровны, когда я действительно почему-то забыла выучить наи­зусть вирш Шевченко «Якбы Вы зналы, панычи, Як люды плачуть уночи...» (помню его до сих пор!). Влепить отличнице, например Раечке Спекторо- вой, двойку - на это наша Анна Яковлевна была яв­но не способна, даже если бы та и проштрафи­лась. Зато Галина Петровна пресекла мою безот­ветственность в зародыше. Но я. что ж, я, как и полагается в 11-12 лет, дома чуть всплакнула. Ведь это было для меня событием! Конечно, никто за отметку меня не ругал (цифры сами по себе ни­кого не волновали), но оба родителя сказали, что Галина Петровна молодец, правильно сделала. Я думала, братец мой рад будет показать мне язык по этому случаю: дескать, не все коту масленица, но он, наоборот, сочувственно поддержал, бурк­нул: «Да брось, Лидка, выше хвост! Подумаешь, какой-то вирш! Ха! Да завтра же выучишь!»

Лет двадцать спустя, будучи в Полтаве, я позво­нила Галине Петровне, чтобы встретиться, случай­но узнав телефон от преподавателя одного из пол­тавских вузов, который оказался ее сыном. Она очень обрадовалась «Лидочке», припомнив мне и мои косички, и мой жуткий поросячий визг во вре­мя аварийного отключения света (тогда на ее воз­мущенный вопрос о голосистом источнике я сама же и повинилась), и мою детскую забывчивость о важном шевченковском стихотворении. Мы долго говорили, и она со смехом призналась, что должна была наступить себе на горло, ставя эту злополуч­ную двойку, а потому хорошо ее запомнила. Но от встречи, однако, уклонилась, желая остаться в мо­ей памяти «молодой и красивой».

Совсем другой тип учителя представляла собой наша математичка - Ольга Петровна Рудоконь. Ее фамилия, к сожалению, была явно неудачной, так как подчеркивала и так возникающую ассоциацию с этим крупным и сильным животным-трудягой. Очень высокая и плотная, неулыбчивая, она всегда была полна душевных сил, чтобы фанатично све­титься изнутри своей точной логикой и сосредото­ченностью, на нас внимания почти не обращала и после объяснения, уверившись, что мы поняли, уходила, никогда не задерживаясь. Мне кажется, что и в учительской она вела себя так же. Только много позже я узнала, что она просто бежала до­мой к грудному ребенку, о котором ни с кем никог­да не говорила. Но я жалею, что в моей жизни это­го времени не случилось любимого мною умствен­ного напряжения для познания математических тайн. Ведь пошаговая методика преподавания ал­гебры так замечательно за тысячелетия разрабо­тана, что если идти без пропусков, то там все легко и понятно, а потому все письменные задания на завтра мгновенно выполнялись уже на следующем, кроме русского, уроке. Если же изредка попада­лась какая-нибудь задачка позаковыристее, над которой требовалось подумать, я радостно мча­лась скорее домой, чтобы с огромным удоволь­ствием спокойно разобраться. В старших же клас­сах с огорчением узнала о существовании занима­тельных задачников, для которых время «блажен­ства» моего подросткового ума уже было упущено, так как начались новые дисциплины этого цикла.

Среди «языковых» учителей этого времени была и очень старенькая и уже плохо видящая Ольга Алексеевна (фамилию забыла). Она вела у нас английский язык и называла всех «деточками», не припоминая имен, поскольку ей надо было иметь дело со множеством учениц параллельных клас­сов. От нее было интересно узнавать хотя бы осно­вы нового языка, удивительно непохожего на сво­его близкого родственника - немецкий, о котором я имела некоторое представление более всего от папы, да и от других домочадцев, и даже от плен­ных немцев, как-то умудряясь с ними беседовать. Все, что было по программе, мы усваивали, но, увы, это была, конечно, капля в море. Понимаю, что страноведческий аспект в учебниках тех лет был практически исключен, потому что запомнила только тексты про pioneer Pete (пионера Петю). Мне очень нравилось, когда Ольга Алексеевна го­ворила с нами по-английски, но, увы, на обратную связь не хватало времени. Тогда, конечно, не было таких замечательных возможностей изучать чужой язык, как сейчас. Никаких газет и журналов, ника­ких детских книжек на английском не существова­ло, и вообще он, похоже, только входил в моду после немецкого. Если у нас дома всегда были ка­кие-то, хоть и немногочисленные книжки на не­мецком, французском, латыни, даже древнегре­ческом и некоторых славянских языках, то из анг­лийских, кроме словаря, не помню ничегошеньки: никто из моих домашних его не знал. К тому вре­мени мама уже преподавала в своей школе фран­цузский, и я немного завидовала ее мальчишкам, которые учили чужой язык и по стихам, маленьким и не очень, и по песням, которых она знала вели­кое множество (небось, еще со времен своей «мадемуазель» или от своей бабушки).

Уроков нашей географички, живой и темпе­раментной Блюмы Борисовны (фамилию, по-мое­му, и не знала никогда), мы всегда ждали с удо­вольствием. Помимо того, что она интересно рас­сказывала по существу, она всегда просила до­полнить исходя из того, что мы прочли в научно­популярной или художественной литературе. Осо­бенно нравились мне ее задания на путешествия по закрытой карте. Ответ часто оценивали демок­ратически, всем классом, после того, как карту открывали. Например, как добраться от Мадагас­кара до Новой Земли? От Пиреней до Северных

Анд? Правда, я уже и не помню, в пятом или шес­том мы проходили физическую географию. Но особенно мы любили Блюму Борисовну за то, что в предпраздничные дни, если по расписанию слу­чался ее урок, она замечательно, иногда даже в лицах (причем явно не без актерского таланта), пересказывала то, что ей нравилось из художест­венной литературы, всегда выбирая нам неизве­стное. Это было совсем не похоже на нынешние сухие аудиокниги, гораздо интереснее, так как со­чинялось на ходу и комментировалось человеком, знающим свою аудиторию. Она хорошо понимала, чем угодить подрастающим женщинам, и все дев­чонки с восторгом внимали ее вдохновенным пе­ресказам романов типа «Консуэло» Жорж Санд или «Лунного камня» Коллинза. После звонка ее долго терзали и не расходились, требуя закончить хоть главный сюжетный ход.

Пантеон моих учителей-небожителей был бы не­полным без Нины Ивановны, нашего биолога, ко­торая вела у нас ботанику и зоологию. К сожале­нию, у нас не было пришкольного участка, и ее возможности ограничивались биологическим ка­бинетом с небольшим запасом гербариев, муля­жей зверей и самодельных демонстрационных стендов. Зато изобилие комнатных растений и цветов с разными экзотическими названиями, на­писанными по-латыни, действительно украшало не только этот кабинет, но и весь коридор второго этажа, ведущий к кабинету.

Благодаря интересу, привитому на ее уроках, я записалась в ботанический кружок при Доме пио­неров и три летних сезона по-настоящему труди­лась в селекционном кружке юннатов (впрочем, мы мало встречались, так как приходили когда вздумается). Мне очень нравилось копаться на по­левых участках, тем более что они были располо­жены рядом с нами, на бывшем немецком стрель­бище и далее, сразу за строительным институтом. Всегда хотелось прежде всего помочь нашей ру­ководительнице Ольге Александровне - замучен­ной якобы пионерскими огородами женщине в го­дах, и я, как правило, старалась привести с собой ватагу разновозрастных девчонок и мальчишек нашего двора, с которыми мы вместе пололи за­росшие грядки, чистили дорожки, поливали и рас­ставляли аккуратные дощечки с надписями, и она всегда искренне радовалась нам и умело подбад­ривала всех. До сих пор щеголяю знанием около 15 сортов помидоров и даже физалиса и помню наши «селекционные» опыты по скрещиванию их с пасленом. Как участнице Полтавской областной сельскохозяйственной выставки мне была вруче­на Почетная грамота (а по местному радио даже объявили почему-то, что я буду агрономом), в ко­торой, как тогда я подумала, просто была сделана ошибка: выдали ее мне за работу «по сортовыв- ченню цыбули и буряку», хотя на выставке было представлено совсем другое. Живя на севере, мо­гу только «глотать слюнки», вспоминая эти аро­матные чудесные помидоры, выставленные и во фрагментах кустов, и в банках с рассолом: боль­шущие розово-красные, сердцевидные, с очень приятной кислинкой (сорт «Бычье сердце»), ма­ленькие и удивительно сладкие, в густых желтых кисточках (сорт «Янтарный»), ярко-оранжевые, вкусные, иногда с коричневыми тенями средних размеров (сорт «Урожайный») и самые вкусные, огромные, мясистые, рассыпчатые (в Карелии та­кую же рассыпчатую картошку называют «звезд­ной»), чисто-розового цвета и одуряющего запаха, который совершенно неизвестен тепличным то­матам (это был сорт «Микадо», названный японс­ким владыкой времен признания его божествен­ного происхождения: наверное, селекционер за­думал подчеркнуть, что вкус - божественный).

С нынешней временной дистанции мне думает­ся, что подмена овощей в моей грамоте не была случайной, просто в тогдашние правительствен­ные указы по нашей области мои любимые овощ­ные ягоды не вписывались, именно «цукрови буря­ки» тревожили аграрные умы в те времена, пред­шествующие победному шествию кукурузы.

Года через два меня вдруг озарило, что редкая фамилия Кашкалда, которая не сходила с папиных уст (так звали его коллегу по кафедре), имеет отношение к нашей Нине Ивановне, для кабинета которой он только накануне помогал мне рисовать на ватмане породы кроликов. Потому не догады­валась так долго, что она, как и другие учителя- инопланетяне в моем воображении, вдруг оказа­лась... женой знакомого Николая Николаевича! Впрочем, может быть, это я немножко себя и оглупляю, так как все-таки понимала, что инопла­нетяне они для детей, иначе трудно мне понять свое несомненно горделивое (если не чванливое!) вышагивание рядом с мамой, когда я услышала от мальчишки, сидящего верхом на заборе: «Вовка, Вовка! Скорише, скорише! Твоя франя с дочкой!!!» (франя - это учительница французского). Мама тогда смеялась, что из-за какого-то «Вовки» я на­конец выпрямила плечи и двинулась вперед уже особой поступью.

Но мое внезапное озарение несколько приспус­тило моих учителей с облаков, и я впервые как-то особенно прочувствовала, что у них есть мужья, братья, сестры и даже мамы, которые живут впол­не обычной жизнью. В этом я сама убедилась, ког­да мы с папой летом ходили пешком к ним на пасе­ку чуть ли не за 10 километров в Свинковку. Кроме пасеки, которой успешно занимался ее муж, пре­подаватель старославянского языка, там оказа­лись такие ухоженные участки овощей, что и не снились мне как юннатке, хотя о них заботились только Нина Ивановна со своей матерью. Было очень жалко, что при нашей школе Нине Ивановне негде было развернуться.