Из зоологических уроков смешно, но запомнил­ся имевший некоторое отношение ко мне настоя­щий гимн кукушке, воспетый Ниной Ивановной. На примере ее аппетита она объясняла взаимосвязь в жизни природы: оказывается, если бы кукушка не подкидывала свои яйца в чужие гнезда, а выси­живала бы кукушат, то в это время погиб бы уро­жай зерновых и пострадали бы деревья в лесу, так как одна кукушка в неделю съедает свыше 10 ты­сяч ядовитых волосатых гусениц, от которых уми­рают другие птицы! Запомнила же я это из-за того, что искренне огорчилась: «Фу-у! Какая жаднющая птица, хоть и полезная! Что же папа придумал ме­ня звать ее именем, неужто из-за моего аппетита? Но он же у меня совсем не такой!!!» И даже успока­ивала себя: «Да нет же, это просто из-за рифмы «Лидушка-кукушка», раз он так подписал мне две цветные фронтовые открытки из Германии». Но кукушиная прожорливость как крайне неприятный и вполне возможный аналог моему аппетиту все же врезалась в подростковую память.

 

В отношении физики нас преследовал злой рок: за три года учителя менялись четырежды. Одна из них мучила нас совершенно непонятными ей са­мой по своей цели лабораторными работами, ход и смысл которых мы должны были описывать кто во что горазд без последующего анализа; другая требовала зачем-то вызубривать всю теорию по учебнику слово в слово, и эта «скворцовая» физи­ка разочаровывала и даже смешила; третья, на­верное очень хорошая учительница, учебное вре­мя стала уделять физическим задачам, в которых, естественно, мы сильно отстали за утерянные по­пусту занятия. К сожалению, и она вдруг внезапно исчезает, но через какое-то время на пороге клас­са в объявленный урок физики наконец-то возни­кает невысокая «мужская личность» с военной выправкой, столь долгожданная и нужная для гар­монии педагогического процесса в нашем девчо­ночьем заведении. Хотя и этот наш физик появил­ся лишь на полгода, мне сейчас стыдно, что не за­помнила его имени-отчества, только цепкое проз­вище «Молекула». Оно, конечно, отразило его са­мозабвенные объяснения физических процессов, из которых одно запомнилось особенно ярко.

Обладая не только тренированным телом, но и незаурядной динамической фантазией, он замеча­тельно объяснил нам парообразование. Расставив широко ноги и согнув их в коленях, он делал круго­вые движения обеими руками в такт со своими сло­вами, а также со все ускоряющимся ритмом и инто­нацией крещендо: «А за-лас-ка-нна-я теплом моле­кула, - медленно и низким голосом начинал он, - ...все ускоряет, ускоряет, ускоряет движение, а по­том наконец как ... выскочит. из пределов жидкос­ти в пределы воздуха!!!» При слове «выскочит» на вершине этого пассажа он быстро, как баскетбо­лист, вздернул руки кверху, изображая рванувшую­ся ввысь молекулу. Особенно впечатлил нас его громкий взрывной выдох на глагольной приставке. Он, видимо, уподоблял скачок этой возбужденной молекулы выстрелу пули, и это явно символизиро­вало буйную романтику ее скачка в новое качество. Ну как было забыть такое объяснение?!

В современном языкознании по образцу иссле­дований языков американских индейцев развива­ется новое направление - изучение гендерных (то есть социально-половых) различий и в русской раз­говорной речи. Так вот для таких новейших изыска­ний наш учитель со смешным, но уважаемым нами прозвищем мог бы послужить редким и очень цен­ным информантом. Дело в том, что он сумел в ко­роткие сроки обогатить наш, разумеется, на ред­кость девчачий лексикон типично мужским фразо­образован ием. Когда он входил в класс и видел учебники на столах и девчонок, лихорадочно листа­ющих их в ожидании опроса, он командовал: «Отс­тавить оборонительные действия!» Если слышал шум в классе, приказывал: «Эй, в строю! Отставить разговорчики!» А про дальние парты еще и добав­лял: «А ну-ка отрезать тылы!» Когда давал нам зада­ние, говорил: «Так, предписание получено. Присту­пить к исполнению!» Он ввел в наш активный лекси­кон трудное слово арьергард, которым стращал отстающих, обвиняя их в тройках самого малого ка­либра или в том, что легко сдаются без боя.

Когда мы рассказывали об этом Прасковье Пет­ровне, нашему классному руководителю, она только хохотала до слез и говорила, утирая плат­ком глаза, что он же прекрасный опытный физик, просто до этого работал в каком-то военном учи­лище. И этот факт тогда очень поднимал его в на­ших глазах и объяснял все странности. Но, к сожа­лению, как только мы привыкли и признали наше­го замечательного Молекулу (то есть «заласкали» его своим отношением, как злоязыко шутил его словами мой отец), он тут же не без удовольствия «испарился из пределов» этой дамской обители. А дальше пошли уже новые наставники.

В общем, славная когорта моих учителей была так велика и разнообразна, так интересна и часто загадочна, их занятия с нами порою так непредска­зуемы и по содержанию, и по методике, и по наст­роениям, что все это вовлекало в какой-то живой водоворот нашей школьной жизни. По сравнению с ним учение под началом Анны Яковлевны, быстро ушедшее в прошлое, казалось удивительно вялым и скучным. Ощущение было такое же, как будто в душном классе открыли сразу несколько окон.