Свернуть на узкую тропу добродетели способен помочь «лунный» (хотя лунатикам и не потворствующий) ислам. Такая вот историческая неожидан­ность. Когда-то ислам был для европейцев и тем более для американцев религи­ей далеких «песков, где ключи не кипят». Сейчас он входит в их жизнь «весомо, грубо, зримо». Во многих европейских городах уже существуют мусульманские кварталы, где люди живут по законам шариата; в Англии даже внесены фор­мальные изменения в законодательство, содержащие уступки шариату. В том же направлении движется и Америка. То или иное воздействие мусульман на европейскую и американскую жизнь неизбежно. Как известно, даже в твердых телах, если их плотно пригнать друг к другу, происходит диффузия. А люди — далеко не твердые тела.

 

Кстати, у кальвинизма, слабее ощущающего ветерок благодати, если сравни­вать его с католичеством и тем более с православием, есть нечто близкое исламу: это упор на Божий Закон, в основе своей общий у христиан и мусульман.

В вопросе стратегии у кальвинистов наметились некоторые расхождения. «Ленинист» Бэннон настаивает на скорой революции, которая подавила бы все антихристианские силы в стране. Но его коллеги в команде Трампа «пути Ленина» предпочитают долгий «путь Грамши». Напомню, что в 20-х годах про­шлого века, видя, что влияние коммунистической идеологии в СССР остается поверхностным, Грамши заявил о необходимости длительных усилий по овла­дению институтами культуры (процесс этот начался, но был сорван сталинской контрреволюцией, приспособившей коммунистическую идеологию к интересам становящегося государства). Оппоненты Бэннона указывают на культурных рево­люционеров конца 60-х: посмотрите, говорят они, каких те добились успехов, когда от истерического желания поменять все немедленно, перешли к тактике Грамши (многие, замечу, сознательно: произведения итальянского коммуниста тогда широко читались) — за полвека Америка стала совершенно другой.

В частности, сторонником такой тактики является министр образования Элизабет де Во (миллиардерша, в последние годы на свои средства открывав­шая религиозные школы), взявшая себе римский девиз Festina lente, «Поспешай медленно». Новая образовательная политика состоит в том, что финансирование перенаправляется от государственных школ к частным и религиозным; поощря­ется также домашнее образование, способное уберечь от дурного влияния под­ростковой «стаи». Школа, говорит де Во, это сегодня Шефела (поле решающих битв в библейском Израиле, место, где встретились Давид и Голиаф). Это поле, где надо вести каждодневный бой с левыми, чтобы вырастить два «здоровых» поколения, способных вернуть Америку в ее изначальное лоно.

Как будет выглядеть страна, если этот, кажущийся сегодня фантастическим, проект осуществится, сказать, конечно, трудно. Некоторое отдаленное пред­ставление о нем дает изначальное пуританство, суждения о котором остались, естественно, прямо противоположные, в зависимости от того, исходили они из пуританского лагеря или из лагеря его противников. Люди Возрождения, напри­мер, упрекали пуритан в том, что они остаются равнодушными к многоцветности мира, к его певучести. Бен Джонсон в комедии «Варфоломеевская ярмарка» писал о пуританине: «Он верит тем псалмам, что распевает, / Но скука в нем такая, что ломит скулы»[1]. А Энн Брэдстрит, вероятно, первый по времени поэт на земле Северной Америки, прибывшая туда на корабле «пилигримов», писала, что ее религия приносит ей «радость, без которой она не могла бы прожить и дня».

И ведь нельзя совершенно исключать того, что за инкарнацией идеоло­га Томаса Кромвеля (1485 — 1540) явится инкарнация знаменитого Оливера Кромвеля (1599 — 1658), кстати, приходящегося Томасу родственником. Окруженного своими «железнобокими».

Святой (в католичестве) Бернард Клервоский в XII веке говорил: чтобы видеть дальше, надо взобраться на плечи великих. Последними из тех, кто писал на темы философии истории и кого принято называть великими, были Арнольд Тойнби и Питирим Сорокин. Оба сошлись в том, что евроамерикан­ская культура-система в своем развитии вступила в цинично-чувственную ста­дию (чему по-своему способствует и продолжающаяся экспансия технологии), за которой неминуемо должно наступить возрождение религиозности, которое порою будет принимать болезненный и даже жестокий характер. Должна насту­пить «зима», сковывающая капризы быстротекущих вод, чтобы потом когда- нибудь пришла новая «весна»[2].

Если этот прогноз оправдается, культуру в более узком смысле литературы и искусства ждут впереди непривычные теснины. Но и то сказать, нынешние широкие возможности идут на пользу главным образом «креативным разру­шителям». Так, в частности, в Соединенных Штатах известный музыкальный критик Майкл Конрад сетует на то, что «у нас» «не стало музыки», в фигураль­ном смысле. Как не стало ее и в буквальном смысле: душою музыки, пишет Конрад, является мелодия, которая в последние десятилетия постепенно ухо­дит из нее — от джаза к рок-н-роллу и далее к хип-хопу и рэпу, где наконец совершенно исчезает; остается один beat. (Напомню от себя, что еще творится сложная музыка, в которой мелодия иногда прорывается, но это сугубо келей­ное творчество, мало кому знакомое.) «Нет музыки», заключает Конрад, оттого, что «нет истины».

И если действительно наступит для евро-американской цивилизации «зима», наиболее суровой она будет, естественно, там, где восторжествует (если восторжествует) неокальвинизм.

Бэннон, что естественно для католика, озабочен судьбою не только Америки, но и Европы, которой, как он считает (солидарно с Папой Павлом VI), следует духовно опереться на св. Бенедикта (в православии Венедикта) Нурсийского, строгого учителя, которого канонически принято изображать с пучком розог. Заметим, что католичество, каким оно было во времена св. Бенедикта и каким опять на время стало в эпоху Контрреформации, строго­стью, даже жестокостью не сильно отличалось от кальвинизма. В последова­тельном католичестве, как и в кальвинизме, страх перед загробным возмездием сильнее веры в милость Божию[3].

Другой аспект, где неокальвинизм может сыграть определенную роль, — политический. Приход Трампа с его автократическими замашками встревожил многих политологов, выразивших опасение, что страна в недалекой перспек­тиве может склониться к цезаризму. Сам Трамп на роль цезаря, наверное, не потянет, да и общественное мнение не готово к такому крутому повороту в общественной жизни, но Трамп может «подготовить почву» для кого-то, кто придет за ним. Так и в Риме Гаю Юлию предшествовали Сулла и за ним Помпей, которые психологически проложили ему дорогу.

Вспомнили сказанное одним из отцов-основателей и вторым президен­том США Джоном Адамсом: «Помните, демократия никогда не продержится долго. Она расточает себя с течением времени и, наконец, исчерпывает и убивает сама себя. Никогда не было демократии, которая не кончила бы самоубийством»[4]. Адамс, правда, надеялся, что новорожденная республика станет в этом отношении первым исключением, но ход вещей показывает, что эта надежда может и не осуществиться. Демократические чувства глу­боко овнутрены американцами, но в последние годы все чаще прорываются настроения прямо противоположного характера: пока они находят выход в сфере художественного воображения. Один из многочисленных тому примеров находим в фильме К. Нолана «Темный рыцарь» (2008). Герой фильма, недо­вольный тем, что «в городе командует отребье», говорит: «Когда враги стояли у ворот, римляне отказывались от демократии и назначали себе защитника». Мы знаем, однако, что римляне отказались от демократии, когда никакого «Ганнибала у ворот» не стояло.

Демократию не следует воспринимать автоматически, как наилучшее госу­дарственное устройство. Г. П. Федотов писал, что демократия оправдана, когда во главе ее стоят лучшие; и когда существуют условия для выдвижения лучших. А политический лидер, заслуживающий этого имени, нужен для оты скания и творчества, а не просто для «выражения народной воли». Вероятно, невоз­можно вывести в юридических терминах формулу демократии, годную на все времена, просто надо уметь проходить, как между Сциллой и Харибдой, между авторитаризмом и самоуверенным «вождизмом» с одной стороны, и с другой, популизмом в худшем смысле этого понятия — рабским следованием призем­ленным вожделениям масс.

Вернемся в Америку: действительно ли она склоняется к авторитаризму? Излюбленные американцами римские аналогии не следует игнорировать, но надо помнить и о том, что Рим, республиканский и императорский, был язы­ческим государством, а Америка выстроена на основаниях христианства, глав­ным образом кальвинизма. А кальвинизм — школа демократии. Жан Кальвин, «национализированный» американцами под именем Джона Кэлвина, в своем протестантизме пошел дальше Лютера, отвергнув любые авторитеты, кроме авторитета Священного Писания. И все земные иерархии презрев — начиная с церковной (место священника у кальвинистов занял проповедник, а им может стать любой член общины, лучше других знающий Священное Писание и обла­дающий некоторой харизмой)[5]. Но спроецированное на политическую жизнь, неприятие земных авторитетов заложило основы современной демократии. Эту «линию» продолжает неокальвинизм, который в политическом поле будет «играть» против тенденции к авторитаризму.

А что из этого выйдет, знает только Трехглазый ворон из «Игры престолов».

 

[1]  Даю подстрочный перевод.

[2] Еще раньше подобный прогноз выдал Андрей Белый: «Всем роскошествам жизни, комфортам культуры должны мы сказать наше „нет”; мы должны... отправиться в зимнее странствие...» (Белый А. На перевале. Берлин, Издательство З. Гржебина, 1923, стр. 172).

[3]  Самый «яркий» из деятелей Контрреформации, святой (в католичестве) Игнатий Лойола, в молодости отважный рыцарь и донжуан, получив однажды тяжелое ранение, радикально переменился — стал испытывать ужас и отвращение к собственной скверне и осознал свою слабость и ничтожество. Отсюда его безропотное повиновение дисци­плине Церкви и требование (он был основателем и первым «генералом» ордена иезуи­тов) такого же повиновения от других.

[4]  Цит. по: Williams Walter E. Our Forgotten Statesman. — «Townhall Daily», 16.3.2016.

[5] Кальвинистскую теократию иногда понимают как иерократию, власть иереев. Но по крайней мере в американском ее изводе это не так: здесь теократия — это просто приятие всеми членами общины «жизни под Богом».