полярные слова в созданной им лексической системе звучат гармонично. Конструируя метафору или сравнительный оборот, Комаров, как правило, неожиданным образом сбли­жает несоизмеримые друг с другом понятиях «И стих, рожденный залегать под жанром, / прозрачный карст крушит взрывной волной, / но не дается пламенным пожарным, / брандспойты ртов сбрюхатившим слюной» или «Холст окоема холост, как патрон. / Секи его глазами, он блефует!». Вот уж где слова действительно удивляются соседству друг друга! Этот горацианский тезис, реализованный слишком прямолинейно, лежит в осно­ве всей поэтики Комарова.

 

В его стихотворениях отчетлива, порой даже напориста, звуковая игра: «наплеван», что слова наплывают», «рыхлого пространства расковыр», «коловращение колдобин», «расшатан воздух нашатырный», «барахтаться в бархате хуже, / чем перхать от перхоти злой» (этот ряд аллитераций и ассонансов можно продолжать и продолжать). В этой звуко­вой перекличке выражается самоощущение лирического героя — человека, жаждущего новых ощущений, эмоций, впечатлений и подспудно ищущего новые жизненные страте­гии, ориентиры, идеалы. Но жизнь, увы, картонная и одноразовая. Можно бесконечно долго ошалело шляться по Малышева, набив карманы фаст-фудом, в том числе музы­кальным, но ни на шаг не сдвинуться с места. Естественно, Летова, Дягилеву, Башлачева и прочих невозможно отнести к низовой культуре, но не эта музыка должна питать творя­щего. Поэт, в отличие от литератора, живет в ином культурном пространстве: «И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме, / И Гете, свищущий на вьющейся тропе...» (Мандель­штам). Невозможно, потребляя бургеры и бутеры, понять «аромат медовой чарджоуской дыни» (известен афоризм Виктора Шкловского о том, что «очень трудно объяснить вкус дыни человеку, который всю жизнь жевал сапожные шнурки»).

Поэта, по словам Юрия Казарина, отличает чувство вкуса, чувство меры и чувство объе­ма. Комарову есть куда стремиться. Нежелание отсекать лишнее, усиленное обилие метафор («Метафор полно. Я их, словно пельмени, леплю»), яркой образностью и эффектным оратор­ским жестом приводит к лексической избыточности. Комаров кричит, желая быть услышан­ным, замеченным, похваленным. Безусловно, его можно отнести к числу «громких поэтов» (и вновь привет Маяковскому). «Громкая» или эстрадная лирика шестидесятников — Евге­ния Евтушенко, Андрея Вознесенского, Роберта Рождественского... ш стала наследницей традиций русского футуризма и постфутуристической советской поэзии 1920-х годов с ее пафосом комсомольской романтики. В нашем случае этот пафос — личностный. Поэзия Ко­марова предельно личностна: здесь все, в конечном счете, сводится к «Я» и все из него выхо­дит. А крмаровское «Я» — это звук, слово: «фонем дробится в горле бирюза», «и звуков тупи­ковый лабиринт / теснится в горле пьяного Тесея», «слово лежит во рту, / будто бы лазурит», «а по губам твоим, как трактор, / прет слово, немоту сгребая», «насквозь трахею прослезив / холодными слезами, снова / толкает маленький Сизиф / по горлу каменное слово»... Сло­во —как дыхание, как сама жизнь: «Из гортанных выходит потемок / выдох, слабо похожий на стах» или «Не оставляй в молчанье смрадном / стишок, что буквами взопрел, / и, попро­щавшись с мертвым мартом, — / произнеси себя в апрель!..».

Но слово у Комарова оказывается засыпанным, загроможденным — к счастью, не замурованным -—словами, словами, словами. Нельзя соотносить стих с чихом, с кашлем, с церхотью: этот путь губителен. Стих, как «преджизненный хрип», — слово до рожде­ния, нетварное его бытие («В начале было Слово...»). И здесь автору важно услышать себя: «Перемолчи. Попробуй перемучить / сырое слово. Не прризнося. / Укрой его в душе своей дремучей»... Это — первоочередная задача Комарова-поэта.

А первое необходимое движение читателя, взявшего в руки «Невеселую личность», —- это снять цветную суперобложку с фотографией автора и забыть о ее существовании. Освободить книгу от этой китчевой безвкусицы, обнажив прекрасную фактурность чер­ного, лаконизм которого — объемнее и многословнее цвета, как прямоговорение в сти­хотворении «Три звездочки на небе в ряд...»:

 

Три звездочки на небе в ряд,

как будто над стихом.