чается, думают так же. Задача — привести их к пониманию того, что война и мир в романе — это две концепции бытия, два уровня понимания жизни. Представляет ли жизнь истолкование исходящих из себя единичных стремлений, слепой произвол случайностей, хаос — словом, «войну»... или же «мир — общую жизнь людей, един­ство, согласие, целесообразность?» (С. Бочаров).

И мы увидим, как приходят к этой причастности герои романа. Эта связь изна­чально открыта Наташе Ростовой, «которая умела понять то, что было в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и матери, и во всяком русском человеке».

 

Труден путь к истине Андрея Болконского и Пьера Безухова. «Весь путь люби­мых героев Толстого будет ознаменован преодолением человеческой разобщенно­сти, эгоизма, индивидуализма. Не сразу приходят Андрей Болконский и Пьер Безу­хов к осознанию своей общности с другими людьми. Нелегко им, а особенно Анд­рею Болконскому, преодолеть эгоистичную субъективность сознания» (В. Лакшин).

Есть только один вопрос, на который за 50 лет ни один из моих учеников на уроках по «Войне и миру» не смог ответить. А у меня было немало и блистательных учеников.

Заехав в Лысые горы, Андрей Болконский замечает девочек, нарвавших слив с оранжерейных деревьев, и делает вид, что не заметил их. «Новое, отрадное и успо­коительное чувство охватило его, когда он, глядя на этих девочек..,» Не читайте даль­ше. Попробуйте ответить на вопрос, на который за 50 лет не смог ответить ни один мой ученик: какое же новое, отрадное и успокоительное чувство охватило Андрея Болконского, когда он смотрел на этих девочек? И вот ответ: «Новое, отрадное и успокоительное чувство охватило его, когда он, глядя на этих девочек, понял суще­ствование других, совершенно чуждых ему и столь же законных человеческих инте­ресов, как и те, которые занимали его», д

Роман «Преступление и наказание» и роман Толстого «1805 год» (впоследствии— первый том «Войны и мира») печатались в одних и тех же номерах журнала «Русский вестник». Тем интереснее сделать некоторые сопоставления.

Когда роман «Преступление и наказание» в 1968 году пришел в советскую шко­лу, мы провели сочинения, чтобы выяснить, как он был тогда понят. Оказалось, что многие школьники видели в Раскольникове только жертву трагических обстоя­тельств капиталистического мира. В последние десятилетия, как в советские, так и постсоветские годы, школа, стремясь «раскрыть разоблачение будущего индивиду­ализма в романе», перенесла акцент на теорию Раскольникова. Но нельзя не согла­ситься с Борисом Тихомировым, что в судьбе Раскольникова вначале была не «тео­рия», не «идея»: вначале была боль. Достаточно напомнить сон Раскольникова, в котором он видит себя маленьким мальчиком, с ужасом смотрящим* как избивают и убивают несчастную лошадь.

Совершенно иное мы видим у Андрея Болконского. Помните, о чем он думает накануне Аустерлицкого сражения? Напомню.

«Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно. И как ни дороги, ни милы мне многие люди, — отец, сестра, жена, — самые дорогие люди — но, как ни страш­но и неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуты славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей...»

Такого не подумал бы никогда Родион Романович: отца, жену, сестру за минуту славы!

Характерно, что понять чужое страдание Болконский сможет только после того, как сам пройдет через собственное страдание. После ранения на поле Аустерлица он поймет свою жену. После смертельного ранения на Бородинском поле — Наташу.

А теперь — самое трудное. Что главное в мысли Раскольникова? Где ее, если так можно выразиться, эпицентр? Вот он:

«Мне другое надо было узнать: другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда и поскорее узнать: вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я пересту­пить или не смогу! Осмелюсь ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли ндгнуть и взять или нет? Тварь я дрожащая или право имею...»

В этом праве —две первоосновы. Одна, бесспорно, — наполеоновская. «Я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил... Что делать? Сломать, что надо, раз навсегда