Они смотрели на Оку — Василий Андре­евич и его чудесный дом. На втором этаже итальянское окно в половину центрального сруба — овалом, под ним такое же большое — прямоугольником, по два строгих окна стра­жами по сторонам. Дом света.

Окна смотрели в необъятные просторы зем­ли и неба. Ока в оправе кудрявых ветел, будто серебряная речь, — сказание о богатырских временах.

— Господи! Куда же это я от такой красоты! Дом был пока что пуст, без печей — без домо­вого, стало быть. Василий Андреевич огорчил­ся. Все затеяно ради материнского тепла, коим его обделили в младые годы. И что же! Дом за­полнится жизнью, когда он будет в далеких нерусских краях, а матушке — пусть хозяйкою, коротать здесь дни, как и в Мишенском, без сыновнего попечения.

Поспешил к Екатерине Афанасьевне. Они теперь соседи, но разлука грядет, Боже мой! — на добрых семь лет. Три года — на путеше­ствия, четыре — на журнал в Москве ли, в Петербурге...

 

Машенька и Сашенька кинулись к нему лас­точками. Подняли счастливый визг, закружи­ли. Глазки сияют, любят! Душа затосковала, защемила: он вернется сюда, когда милые си­ницы обернутся барышнями, а Машеньку-то и замуж могут выдать.

И тут вышла из своих комнат Екатерина Афанасьевна.

— Угомонитесь! Да угомонитесь Бога ради! — в расстроенных чувствах, под глазами тени. — Ах, Василий Андреевич! Замучилась, считая так и этак. Даже в Белёве жить накладно. Мои деревеньки далеко, приказчик жульничает. Самой приняться за хозяйство невозможно. В Муратове не то что усадьбы — избы приличной нет. Но горшая-то печаль — сии стрекозы. Учить же надобно! А денег моих — разве что дьячка пригласить. Я каждое утро пробужда­юсь с ужасом: еще день ушел! Дикарки мои одикарели более вчерашнего!

  • Я буду учить Машу и Сашу, — сказал Васи­лий Андреевич, чувствуя, как радостно дро­жит сердце.
  • Но ты же едешь в Париж?!
  • Потом. Потом съезжу. Ты согласна, чтобы я был учителем Маши и Саши?
  • Васенька! Господи! Господи! Я — к себе. Не могу, не могу! Васенька, ты святой! Святой!

Она убежала.

  • Ну вот! — Василий Андреевич развел рука­ми и увидел — плачут. — Ну вот!

Рассердился, а Сашенька ему платочек по­дает:

  • У тебя тоже слезка!

Так-то с заботами расправляются. И возле мамы, и строительство дома под присмотром. Книги не сироты, Васькова гора сутулилась, сутулилась да и повеселела.

Василий Андреевич каждое утро шел из Ми- шенского в Белёв, сначала к своему дому — посмотреть, как идут работы, и — к ученицам.

Екатерина Афанасьевна изволила присут­ствовать на уроках. На всякую ошибку доче­рей — окрик, на испуганную бестолковость — злая насмешка.

И Василий Андреевич однажды объявил:

  • Сегодня у нас история. Урок мы проведем, гуляя по нашим горам, под коими кладези древности Белёва.

Лица девочек озаряла счастливая заговор­щицкая радость.

  • Посмотрите, какое величие в природе от громады сих белых облаков!

Они стояли на самой круче: простор — под ногой.

  • Смиренна тихая жизнь Белёва. Но сколько видывала эта прикрытая веселой травкою зем­ля! Когда-то из синевы бесконечного просто­ра, что перед нами, пришли на белёвские кру­чи арии. Дивное племя! Прародители множе­ства народов. И мы, русские, от корня их.
  • Значит, куда я ни шагну — древность? — спросила Машенька.
  • Так оно и есть. Где Спасо-Преображенс- кий монастырь — праотцы наши поклонялись Дажьбогу. Дажьбог — солнце и огонь, дающий жизнь. А на месте храма Иоанна Предтечи ты­сячу лет тому назад стоял идол Ярилы. Ярило тоже солнце, но молодое, весеннее.

У девочек глаза во все лицо.

  • В Ипатьевской летописи, — я у Карамзина в Остафьеве нашел сие место, — Белёв помя­нут в лето 1147-е. Город был уделом чер­ниговских князей. Великий князь Великой Литвы Витовт в самом начале XV века присое­динил Белёв к своим владениям. У Литвы го­род отнял золотоордынский хан Улу-Махмет. Его изгнали из Орды, вот он и сыскал себе княжество. Его друг князь Московский Васи­лий Темный, — а хан помог Василию занять Московский стол, — убоясь такого соседства, послал войско на татар. Да Улу-Махмет был великий воин. Побил во много раз превосхо­дящую дружину москвичей и ушел на Волгу. Сначала сел в Нижнем Новгороде, но близкое соседство с Москвой было опасным. Тогда он отступил в пределы древней Булгарии. Пост­роил вблизи сожженной Казани новую Казань и, таким образом, основал Казанское царство.
  • Выходит, он белёвский?! — обрадовалась Сашенька.
  • В Белёве жил еще один столь же знамени­тый человек — князь Дмитрий Вишневецкий. Сей муж — основатель Запорожской Сечи. Рассорившись с поляками, князь перешел на службу к Ивану Грозному и за многие свои ратные доблести получил от царя в вотчину наш Белёв.
  • Жуковский! — Сашенька сложила ладош­ки. — Жуковский! Давайте всегда заниматься на улице.

Машенька вздохнула, да так глубоко, что плечики до ушей поднялись:

  • Скоро осень! Все станет мокрым...
  • Так будем радоваться лету, пока оно с на­ми! — воскликнул Василий Андреевич.

Сашенька даже запрыгала: она умела радо­ваться.

Если дни счастливые, они такие скорые.

Осень явилась, с дождями, с холодами, с те­менью.

Василий Андреевич каждый день приходил в Белёв на занятия, а по утрам составлял анто­логию российской поэзии. Он назвал ее «Соб­рание русских стихотворений».

В конце ноября пришло письмо от Ивана

Ивановича Дмитриева. Знаменитый поэт со­общал, что получил из Франции десятитом­ник «Малой поэтической энциклопедии», где собраны лучшие произведения европейского стихотворчества, от поэмы до дистиха. Сове­товал: «При каждом роде наставление, кото­рое не худо бы вам перевести для вашей хрес­томатии». Насмешничал: «Если б я умел рисо­вать, то представил бы юношу, точь-в-точь Василья Андреевича, лежащим на недокон­ченном фундаменте дома; он одною рукою оперся на лиру, а другою протирает глаза, смотрит на почтовую карету и, зевая, говорит: «Успею!»... В ногах несколько проектов для будущих сочинений, план цветнику и песоч­ные часы, перевитые розовою гирляндою...» И немножко сплетничал. Саша Тургенев ждет не дождется возвращения друга в Москву. «Ли­рик наш или протодьякон Хвостов беспрес­танно кадит Гомеру и Пиндару и печет оду за одою... Князь Шаликов возлагает на надеж­ный свой нос зеленые очки и объявляет себя «Московским зрителем», а любимый наш Ка­рамзин терпеливо сносит жужжание вкруг се­бя шершней и продолжает свою «Историю». Он уже дошел до Владимира».

Москва она и есть Москва, а в Белёве — Ма­шенька и Сашенька.

По скрипучим снегам декабря из Мишенс- кого в Белёв доставил обоз пожитки Елисаве- ты Дементьевны да сундуки с книгами Васи­лия Андреевича.

А вместо радости — горе. Умер Петр Никола­евич Юшков. Семейство покойного, ища род­ного тепла, перебралось к Жуковскому в Бе- лёв, а сам он помчался в Москву устраивать дела по наследству, платить и собирать долги.

Застал Москву в тревоге, в растерянности.

Пришли вести из Моравии о битве с Напо­леоном. Разбиты! Разбиты в пух и прах! Ста­рые вояки головами качали:

  • Из-за немцев — позор. Да, слава Богу, нем- цев-то и побили. Сие звание — Аустерлиц — на долгую нам память. Живьем слопал француз силушку нашу.

Иные бодрились, особливо купечество:

  • Ну и потрепали. Бог глядел-глядел на на­шу дружбу с немчурой да и наставил на ум.

Багратиона славили. Если бы не Багратион, не его стойкость — французики всю бы армию пустили под нож. Разговоры о геройстве зву­чали всё громче. Славили гренадера Фанаго- рийского полка. На него напали четверо французов. «Пардон!» — кричат — стало быть, руки вверх. А он бах из ружья — один готов, второго прикладом по башке, третьего на штык и четвертый — давай бог ноги.

Василий Андреевич приехал к Дмитриеву. Иван Иванович за щеку держался.

  • Зубы у меня — орехи грызть, а болят. Нер­вы, братец. Ужасное поражение! Двадцать семь тысяч убитыми с нашей стороны против вось­ми сотен французов. Это не война — бойня.
  • Но, слышал я, потери понесли главным образом союзники.
  • Австрияков полегло шесть тысяч, отними от двадцати семи. Да сто восемьдесят пушек! Да весь обоз! Суворовское наследие — до пос­леднего гроша промотано. Геройски умирать умеем, а вот геройски побеждать разучились.

Диво дивное! Через неделю Москва уже ли­ковала. Говоруны соглашались: потеря аховая, тут уж молчи! Но тотчас грудь колесом — слава Богу, велика Россия. Побили нас — побьем и мы. Народу у белого царя на дюжину Бонапар­тов хватит. Нарожаем!

Хвастали престранно: в Английском-де клу­бе за один вечер патриоты осушили сотню бу­тылок шампанского! С гаком! И это при том, что все французские вина вздорожали, а шам­панское так на полтинник. Три рубля пятьде­сят копеек — бутылка.

У Тургеневых Василий Андреевич услышал: городок Аустерлиц некогда звался Славко­вым. Горькая слава досталась русскому воин­ству. В такой-то час хотелось послужить Оте­честву, но чем? Как?

Больше чем через полгода, стремясь быть полезным и думая о поражении русских под Аустерлицем, сочинил «Песнь барда над гро­бом славян-победителей»:

Ударь во звонкий щит! Стекитесь, ополчены!

Умолкла брань — враги утихли расточены!..

И пришла слава. Почти триста строк, тяже­ловесных, но пламенных, поручики и ротми­стры, прошедшие Аустерлиц, и нежные де­вы, охочие до чтения журналов, заучивали наизусть.

К одинокому имени Карамзин прибавилось еще одно: Жуковский.

У ГОСУДАРСТВА СВОЯ ЖИЗНЬ

Д

вадцать одна тысяча русских солдат, уби­тых под Аустерлицем, не омрачили царствия Александра, не убыло любви у дво­рян к своему белокурому синеглазому гению самодержавия.

Петербург встретил императора как героя. Кавалерская дума, поднеся виновнику жесто­чайшего поражения (отстранил перед битвою генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова от командованья войсками!) — высший боевой орден государства. Георгия первой степени.

Александр награды не принял: орден полко­водческий, но, признавши за собой разделен­ную с войском неустрашимость и многие опасности, согласился на Георгия самой низ­кой, четвертой, степени.

В рескрипте же к Петербургу объявил: «Лю­бовь любезного мне народа есть моя лучшая награда и единый предмет всех моих желаний».

Юношество ликовало, почитая себя счаст­ливейшим поколением. Жить под державою Александра, быть сотворцами России — вели­кой, просвещенной, благодатной.