Юбилейные шекспировские 2014 и 2016 годы захватили не только год между собой, но и год после, подарив немало заме­чательных событий в театральном мире, в области книгоиз­дания и академических исследований, но все ли припомнят, какое из них громогласно анонсировалось как “уникальное, феноменальное, единственное в мире”. Кто же заслужил столь щедрую хвалу?

Надеемся, читатель простит, если мы продлим интригу еще на несколько строк.

Может быть, это редакторы Нового оксфордского собра­ния сочинений Шекспира, проекта фундаментального, но весьма рискованного в своих головокружительных построе­ниях и предположениях?

 

 

рекомендуем технический центр

 

Или восторженные эпитеты относились к кому-то из авто­ров последних ярких шекспировских постановок — режиссе­рам Деклану Доннеллану, Льву Додину, Грегори Дорану, Ни­коласу Хитнеру, Юрию Бутусову, Оливье Пи, Кшиштофу Гарбачевскому, Кириллу Серебренникову или Ивану Попов­ски?

Или скромность, эта непременная добродетель ученого, изменила кому-то из участников масштабных научных фору­мов-^- Всемирной шекспировской конференции в Лондоне или Шекспировских чтений-2016 в Москве?

Ответ не лежит на поверхности потому, что сам проект — тайна, а именно интерактивная выставка-аллюзия “Шек- спир/Тайна/400”, прошедшая в 2016—2017 годах в обеих сто­лицах.

Бесспорная ее неповторимость заключалась не в экспони­рованных объектах или станковых работах, а в выбранной организаторами стратегии решения “вопроса о личности Шекспира”, последовательно реализованной в общении со

СМИ и в информации, звучавшей из уст экскурсоводов в му­зейных залах Москвы и Петербурга.

По названным причинам игнорировать проект. “Таины” никак нельзя, пусть очередная памятная шекспировскай дата осталась уже далеко позади.

Впрочем, начнем не с уникального достижения отечест­венных кураторов и музейных работников, а с истории спора об истинном авторе шекспировских произведений, о чем речь в обзоре, предлагаемом вашему, уважаемый читатель, вниманию.

Сомнения в том, что Уильям Шекспир является автором пьес и стихотворений, опубликованных под его именем, впервые прозвучали в середине XIX столетия[1].

Указать на событие, ставшее исходным в истории спора об авторстве, невозможно за отсутствием такового — не про­изошло ошеломляющего научного открытия, не были обна­родованы какие-либо доселе неизвестные документы, сооб­щившие жителям планеты имя истинного создателя “Гамлета”.

Однако первые антистратфордианцы, то есть те, кто вы­ступает против авторства Шекспира ^ уроженца городка в Уорикшире, не утруждали себя аргументацией, компенсируя ее отсутствие лавиной фантастических гипотез, выдаваемых за исторические факты, неизменно соблазнительными для обывателя рассказами о тайнах гробниц, заговорах сильных мира сего, головоломных шифрах в старинных книгах и гер­бах, наконец дождавшихся проницательных и отважных пер­вооткрывателей.

Если сейчас рядом с вами, уважаемый читатель, оказался фанатичный адепт представления об имени Шекспир как псевдониме, взрыв возмущения гарантирован: “Записать в обыватели Чарльза Диккенса, Марка Твена и многих других великих людей! Вот она, косность консерваторов!”. Мы обяза­тельно вернемся к теме обоснованности и правдивости попу­лярного перечня выдающихся сторонников альтернативных теорий авторства, но несколько позднее, а сейчас продол­жим движение по хронологическому руслу, позволяя себе лишь самые необходимые отступления.

В известной мере, почву для скептиков подготовили те, кто и на йоту не сомневался в авторстве Шекспира,— редак­торы, издатели, антиквары XVIII века. Именно они, стремясь

 

восстановить биографию автора знаменитых пьес и сонетов, констатировали, что сохранившиеся сведения весьма скуд­ны. “Нам достоверно известно о Шекспире лишь то, что он родился в Стратфорде-на-Эйвоне, там же женился и стал от­цом, уехал в Лондон, где вышел в актеры и написал стихотво­рения и пьесы, вернулся в Стратфорд, составил завещание, умер и был похоронен”, — сожалел издатель шекспировских пьес Джордж Стивенс около 1780 года[2].

Действительно, ни один из современников не взялся за биографию Шекспира, даже спустя десятилетия после смер­ти поэта никто не собрал воспоминания актеров его труппы, родственников или стратфордских соседей, хотя многие из них дожили до 1650— 1660-х годов.

Исследователи XVIII века записали в Стратфорде лишь спорные легенды, ведь никого, кто мог знать Шекспира или его родных, уже, разумеется, не было в живых, а бумаги, обна­руженные в местных и лондонских архивах, были неполны­ми (весьма ценные находки были сделаны гораздо позднее) да и самыми банальными. Это, говоря сегодняшним языком, записи актов гражданского состояния — о крещении, браке, смерти поэта и его родственников; финансовые документы — налоговые записи, свидетельства о сделках с недвижимо­стью, также расписки о выплатах Шекспиру и другим акте­рам за театральные представления и тому подобное; докумен­ты юридического характера — иски, поданные против Шекспира либо им самим, запись о привлечении его свидете­лем в судебном деле, упоминания о Шекспире в завещаниях его друзей, наконец, его собственное завещание...

Иной результат поисков был бы чудом, но чуда не про­изошло.

Да, от Шекспира не осталось черновиков пьес или днев­никовых записей, но их не осталось и от кого-либо из елиза­ветинских драматургов.

Три листа из не прошедшей цензуру пьесы “Сэр Томас Мор” (1603—1604) — не только очень скудное творческое ру­кописное наследие Шекспира, но и спорное — принадлеж­ность этих страниц остается дискуссионной. Однако много ли до наших дней дошло из собственноручно написанного другими известными драматургами?

 

Ровным счетом ничего — от таких одаренных авторов, как Джон Уэбстер и Роберт Грин, от Томаса Кида остались два документа в судебном деле, от переводчика ГомерВ4 дра­матурга и поэта Джорджа Чапмена — несколько надписей на книгах и документах, от Фрэнсиса Бомонта — одна подпись и т. д.

Среди счастливцев оказались Томас Нэш с, в общей слож­ности, четырьмя документами, среди которых есть и стихо­творение, Томас Миддлтон с рукописью пьесы “Шахматная партия”, Бен Джонсон с двумя сценариями масок (придвор­ных представлений) и несколькими стихотворениями, но от выдающегося Кристофера Марло осталась одна-единствен- ная подпись и едва ли аутентичная страничка трагедии “Па­рижская резня”.

А биографов не было не только у Шекспира, но и ни у кого из его коллег — жанра биографии в современном смысле со­временники Шекспира не знали[3], да и само слово “биография” проникло в английский язык не раньше 1660-х годов, и уж тем более непривычны были автобиографические сочинения. Близкие к ним “Опыты” Мишеля Монтеня, опубликованные на французском в окончательной редакции в 1595 году, а в со­кращенном английском переводе Джона Флорио -*• в 1603-м, стали первой и потому уникальной попыткой отразить мысли и чувства автора во всей их подвижности[4].

Вполне закономерные неудачи, постигшие старателей XVTII столетия, никоим образом не отменяют целого ряда бесспорных свидетельств признания Уильяма Шекспира со­временниками и понимания ими масштаба его дарования.

Такова, в частности, оценка Фрэнсиса Мереса, автора кни­ги “Сокровищница ума” (1598), важного источника наших зна­ний о литературных вкусах англичан конца XVI века, в кото­ром поэтический дар Шекспира назван родственным Овидию, панегирики и элегии, открывающие Первое фолио — вышед­шее в 1623 Г°ДУ собрание шекспировских пьес, или надписи

под его бюстом в стратфордской церкви Святой Троицы о шекспировском гении, равном Сократу и Вергилию...

Эти и иные свидетельства со всей ясностью сообщают нам Г1 ?/] и ° том- 4X0 современники Шекспира не сомневались в его ав- торстве.

К кому, как не уроженцу Стратфорда-на-Эйвоне, отнести | слова Бена Джонсона в Первом фолио о “сладостном лебеде Эйвона’?

И не существует ни в одном архиве мира ни одного зафик­сированного высказывания человека, жившего в шекспиров­скую эпоху, в котором авторство стратфордца было бы по­ставлено под сомнение.

Восемнадцатый век, не добывший желаемого знания о по­эте, компенсировал его самым безудержным идолопоклонст­вом, и оно вполне закономерно выродилось в свою идеальную и неизбежную противоположность — антистратфордианство[5].

Только лишь в 1715 году библиотека Кембриджского уни­верситета впервые приобрела экземпляр Первого фолио, а уже в 1737-м Александр Поуп назвал Шекспира “божествен­ным”, Сэмюэл Джонсон — “бессмертным” в 1747-м и безогово­рочно — “Богом” в 1774 году.

К середине XVIII века сложились, как будет показано ниже, преувеличенные, а вернее, ложные представления о более чем тридцати науках и практических умениях, якобы Уильямом Шекспиром освоенных.

Луис Мардер в своей известной работе приводит их спи­сок, включающий юриспруденцию, математику и другие зна­ния, обычные для высокообразованного и, видимо, родовито­го человека — а претенденты на шекспировское наследие в своем подавляющем большинстве (сегодня их более восьмиде­сяти) именно таковы.

Не будем забывать, что высокие познания соседствуют в этом списке с такими земными ремеслами, как, например, портняжное или похоронное дело и рыбная ловля.

Впрочем, в изданной в 1748 году работе “Проблема учено­сти Шекспира” содержалось примиряющее обобщение: “Если ! бы все ремесла в мире были утеряны, их можно было бы вос- J становить без труда по пьесам Шекспира, как по “Илиаде” Го- I мера или “Георгинам” Вергилия[6].

 

рекомендуем технический центр

 

Шекспировский культ убедительно поддержали и мастера живописи[7]. И если в 1777 году Генри Фюзели лишь наметил план росписи потолка часовни, где?, по примеру Микеландже­ло, изобразившего в Сикстинской капелле акт Творения, хо­тел воплотить творения шекспировские: героев “Бури”, “Две­надцатой ночи”, “Короля Лира”, “Макбета”, то в 1792 году Джордж Ромни представил публике картину “Младенец Шек­спир в окружении Природы и Страстей”, с композицией, близкой к традиционным фрескам и полотнам, изображаю­щим Рождество младенца-Христа.

И все же кульминационный акт произошел благодаря не литератору или художнику, а благодаря человеку театра — вы­дающемуся британскому актеру Дэвиду Гаррику. Речь даже не об организованных им и с грандиозным размахом прошед­ших в 1769 году юбилейных торжествах в Стратфорде[8]. Еще в 1756 году Дэвид Гаррик построил в своем имении храм Шек­спиру и установил там статую поэта, чтобы поклоняться ей, словно древнему божеству.

Однако славословий, живописных полотен, юбилеев с фейерверками и возведения шекспировского храма адептам “бардолатрии”[9], как позже это явление будет охарактеризова­но Бернардом Шоу, казалось мало. Желание экзальтирован­ной публики прикоснуться к шекспировским реликвиям и че­рез них полнее ощутить духовную связь с личностью своего кумира искало удовлетворения и нашло его... в умелых под­делках клерка юридической конторы Уильяма-Генри Айрлен­да. В 1794—1795 годах он, совсем юный и по-своему одарен­ный господин, смастерил и обнародовал немалую коллекцию артефактов, в том числе рукописи пьес и переписку с короле­вой Елизаветой и женой поэта — Энн Шекспир, урожденной Хэтауэй[10].

Фальшивки Айрленда не слишком долго, но пользовались успехом у просвещенной публики, и во многом потому, что их автор последовательно воплотил образ “Шекспира” г- успеш­ного литератора конца XVIII столетия, то есть сноба и интел­лектуала, вращающегося в высших кругах лондонского света,

 

педантично соблюдающего свои авторские интересы. Боль­шинство шекспировских поклонников той эпохи не ведало, насколько кардинально с ней разнились весь социальный ук­лад елизаветинской Англии, издательская и театральная практика шекспировского времени.

Впрочем, страсть к транспонированию представлений о соб­ственной эпохе на биографию Автора оказалась неистребимой.

В опубликованной относительно недавно статье совре­менный исследователь задается коварным, как ему кажется* вопросом о том, почему Шекспир “совершенно не позаботил­ся о такой статье дохода для своих потомков, как авторское право на драматические произведения”[11].

Подобная забывчивость при составлении подробного за­вещания выглядит парадоксально и, на первый взгляд, может объясняться только тем, что никакими правами на пьесы стратфордец не обладал, то есть не писал их.

И. Пешков также сообщает, что авторское право “тогда резко отличалось от современного, но оно уже существовало”. Аргумент поистине убийственный, если дополнить его каки­ми-то примерами из текстов завещаний других драматургов эпохи, но сделать это невозможно. Первый законодательный акт, закреплявший авторское право на произведение за его создателем, был принят в Великобритании лишь в 1710 году; до него авторского права в сегодняшнем понимании не сущест­вовало, так что не мог ни Уильям Шекспир, ни его коллеги обеспечить своих потомков доходами со сборов за спектакли.

У антистратфордианской аргументации, вне зависимости от эпохи или имени того или иного “шекспира”, есть одно за­бавное свойство: наиболее “незыблемые и сокрушительные” доказательства моментально рассыпаются при соприкосно­вении с реальностью.

Вспомним в качестве другого примера один из популяр­ных тезисов в пользу Роджера Мэннерса, пятого графа Рат­ленда (которого в России давно переименовали в Рэтлен- да), — в его родовом замке была обнаружена рукопись песни “Farewell, dear heart” из комедии “Двенадцатая ночь”.

Итак, Ратленд ушел из жизни в 1612 году, а пьеса, написан­ная около 1601 года, была впервые опубликована в 1623 году, в Первом фолио. Получается, что Ратленд является автором как минимум песни, а то и всей пьесы? Увы, конструкция хлипкая — фрагмент пародируемой в комедии и очень попу-

лярной в Англии песни мог быть взят Шекспиром из сборни­ка, подготовленного к печати Робертом Джонсом и вышед­шего В l600 ГОДУ, ИЛИ ИЗ ЛЮбоГО ДруГОГО ИСТОЧНИКа. 

У графа Ратленда был найден не шекспировский вариант, а исходный текст песни Джонса, которую Шекспир переде­лал для своей сцены.

Но вернемся к г-ну Айрленду, в 1795 году осмелевшему на­столько, что он подписал шекспировским именем драму собст­венного сочинения “Вортигерн и Ровена”, премьера которой в театре Друри-Лейн предсказуемо завершилась оглушительным провалом.

Годом позднее Айрленд был разоблачен Эдмондом Мэло­уном, добросовестным издателем шекспировских произведе­ний и знатоком елизаветинской эпохи.

Судьба наглого клерка была предопределена, но именно его беспощадный критик Мэлоун предложил способ чтения шекспировского текста, породивший недоразумения более серьезные, чем сгинувшие в небытие фальшивки[12].

Как издатель он стремился изменить традиционный поря­док публикации шекспировских пьес, восходивший еще к Первому фолио с его жанровыми разделами: “Комедии”, “Ис­торические хроники”, “Трагедии”, и решил расположить про­изведения иначе, по хронологии их создания. При подготов­ке собрания сочинений 1790 года Мэлоун предложил принцип датировки, основанный на поиске в текстах пьес прямых указаний на исторические события, современником или возможным участником которых был Уильям Шекспир. Так, в “Генрихе V” Хор молит о том, чтобы:

...полководец королевы Вернулся из похода в добрый час —

И чем скорее, тем нам всем отрадней! —

Мятеж ирландский поразив мечом[13].

Мэлоун увидел здесь ясную аллюзию к событиям весны-ле­та 1599 года, когда граф Эссекс отправился в Ирландию для подавления крупного восстания, и этим годом, кстати, хрони­ка “Генрих V” обоснованно датируется и в наши дни, Однако подобные однозначные отсылки редки у Шекспира, и Мэло­ун принялся извлекать из текста якобы скрытые в нем наме­ки, руководствуясь ложным и примитивным допущением — мол, теми или иными событиями английской истории рубе­
жа XVI-XV11 века были продиктованы темы шекспировских произведений, их сюжеты и даже характеры действующих лиц. С той же педантичностью и наивностью Эдмонд Мэлоун интерпретировал шекспировскую поэзию, и прежде всего со* нетныЙ цикл, — как реестр сведений о личных обстоятельств вах и переживаниях Уильяма Шекспира.

Например, в начальных строках 93 сонета “Что ж, буду жить и думать — ты верна. / Как рогоносец...”1 Мэлоун увидел доказательство ревности автора к супруге Энн, оставшейся в Стратфорде. Эту фантазию Мэлоун подкреплял верным на­блюдением — ревность часто становится в шекспировских пьесах движущим мотивом действия.

Разрушая границы между миром художественного вымыс­ла и внутренним миром поэта, образом героя драмы и жиз­нью автора, Мэлоун положил начало различным реконструк­циям “подлинной” биографии Шекспира, очень популярным в XIX веке, да и в следующих столетиях.

рекомендуем технический центр

 

В частности, Мэлоун, получивший юридическое образова­ние, заключил, что и Уильям Шекспир должен был учиться на юриста, если правовые термины присутствуют в сонетном цикле и в речи персонажей пьес.

С безмерным обожанием, примеры которого приведены выше, англичане открывали в Шекспире (или приписывали ему, ориентируясь на критерии своей эпохи) самые высокие добродетели, достойные национального гения. К середине XIX века складывается романтическое представление о Шек­спире — утонченном и разносторонне образованном поэте, му­дром и несколько меланхоличном знатоке человеческих сер­дец, безупречном лондонском интеллектуале. Стратфордский Шекспир, актер и пайщик труппы “Слуги лорда-камергера”, удачливый бизнесмен, никак не соответствует этому возвы­шенному образу и должен быть заменен кем-то гораздо более достойным.

Первым ниспровергателем, правда, оказался не земляк Барда, а нью-йоркский юрист Джозеф Харт, назвавший Шек­спира “варваром” в своей вышедшей в 1848 году книге. Г-ну Харту был свойственен тот же снобизм, что и всем последую* щим участникам антистратфордианского движения: сын “не­грамотного бедняка”, писал американец, “вырос в невежестве и пороке и стал обыкновенным браконьером — и это звание, но уже в литературных делах, он унес с собой в могилу”*. (С точ-

Ш Перевод А. Финкеяп.

2.1 fji't- ИШг X. & hoefibatitti. Xhakespeare’s Lfves. New Edition. - Oefotd, I(f0 {, p, Ш (Перевод наш. Д. И.)

ки зрения г-на Харта, к пьесам, написанным “университетски­ми умами"1. Шекспир добавлял непристойности — и исключи­тельно их автором он и являлся.)

Анонимный автор статьи “Кто писал за Шекспира?”, опуб­ликованной в одном из шотландских журналов в 1852 году, менее агрессивно выразил родственную мысль: Шекспир из Стратфорда недостоин собственных произведений.

Иногда приходится слышать вопрос: почему усомнились в Шекспире, а не в ком-то другом из великих писателей? Дыма без огня, как известно...

Из различных споров об авторстве упомянем тот, что так­же связан с фигурой актера и драматурга в одном лице — Жан-Батиста Мольера, который, по мнению творцов этой ди­кой фантазии, всего лишь подписывал чужие сочинения. Спор об авторстве Мольера еще моложе шекспировского и не породил такого количества кандидатов и столь обильной библиографии, но не только статьи, но и пухлые книги на эту тему продолжают выходить и в новейшее время.

Неудивительно, что организовать сенсацию вокруг име­ни Шекспира наиболее просто — причины каждый из нас найдет на театральных афишах своего города, — Шекспир был и, вероятно, останется самым репертуарным классиком в мире.

Расчетом ли на скандальную славу, фанатичной ли предан­ностью своему “шекспиру” — лучшему из восьмидесяти со­братьев — руководствуются антистратфордианцы различных эпох, не так важно. И в пятидесятые годы XIX века и в ны­нешнее время они оперируют одними и теми же тезисами.

Как, гневно вопрошают они, актер, родом из провинци­ального Стратфорда, не обучавшийся в университете, мог на­писать произведения, полные обширных и глубоких знаний?

Действие ряда шекспировских пьес происходит в италь­янских городах, в которых Уильям, сын перчаточника, нико­гда не был. Откуда же он брал представления о географии и обычаях тех мест?

А тот факт, что пьесы Шекспира изобилуют сценами из жиз­ни королей и герцогов, не свидетельствует ли о том, что их ав­тор сам принадлежал к высокопоставленным особам и поэтому был прекрасно осведомлен о правилах придворного этикета?

Прежде всего, несколько слов о классическом образова­нии Уильяма Шекспира.

3L Кристофер Марло, Роберт Грин, Джон Лиль, Джон Лили и другие дра­матурги — университетские выпускники, чей расцвет пришелся на 1580е годы.

 

Автор фундаментального труда “ Немного латыни и еще меньше греческого Уильяма Шекспира”1 Т. У. Болдуин убеди­тельно показал, что шекспировское знание древних авторов и знакомство с античной мифологией в полной мере соответ­ствуют уровню обучения в грамматической школе середины XVI века. Формула “Small Latine & less Greece”, вынесенная в заглавие исследования Болдуина (1944), взята из элегии памя­ти Шекспира, написанной его современником, другом и кон­курентом Беном Джонсоном, кстати, выпускником аналогич­ного учебного заведения.

Нет, не энциклопедическая образованность и безупреч­ное знание языков составляют уникальный шекспировский дар.

Неужели, узнав, что главный источник римских пьес Шек­спира — “Жизнеописания” Плутарха — был прочитан, судя по всему, не в оригинале, а в английском переводе Томаса Нор­та, мы станем меньше ценить “Антония и Клеопатру” или “Юлия Цезаря”? Речь не только о почти дословных цитатах из Норта, преобразованных Шекспиром из прозы — в изуми­тельную поэзию, но и о многочисленных ошибках, заимство­ванных поэтом именно из английского перевода Плутарха.

Тем не менее в грамматических школах прививали умение бегло читать и грамотно писать на латыни и английском, от­крывали для учеников мир латинских и греческих классиков, учили основам риторики и правилам выразительной декла­мации. Эта учебная программа, без сомнения, благотворно повлияла на литераторов той эпохи, но формировала и зри­телей, способных воспринимать драму нового типа — рито­рически сложную, требующую языковой отзывчивости и представления о классических сюжетах и их героях. Неслу­чайно школьное образование оказалось вполне достаточным и для талантливых современников Шекспира, его коллег, — Бена Джонсона, Томаса Кида, Томаса Деккера, Джона Уэб­стера, Майкла Дрейтона.

Стратфордская Новая королевская школа, основанная э году по указу Эдуарда VI, относилась к числу лучших в стране*, и во второй половине XVI века, как видно из сохрнившихся финансовых документов, в ней преподавали выпу- сшннш Оксфорда, гюлучамшис от городской администрации

 

рекомендуем технический центр

 

[1]   О популярной и ложной, как недавно было доказано,, датировке начала спора концбм XVIII столетия будет сказано ниже.

[2] Цит. по; James Shapiro. Contested Will; Who Wrote Shakespeare? — New York, 2010, p. 43. (Перевод наш. - Д. И.) Отрывки из этого издания публи­ковались в “Иностранной литературе**; Джеймс Шапиро. Сломанные копья, или Битва за Шекспира. Главы из книги / Перевод О. Башук. — 2014, № 5, с, 229—249.

[3]   В этом контексте хотелось бы вспомнить “Жизнеописание доктора Джона Донна, покойного настоятеля собора Св. Павла в Лондоне”, создан­ное Исааком Уолтоном, но, разумеется, не в качестве “обязательного исключения из правила”. Не говоря уже о дате выхода в свет этого труда — в 1640 году, т.е. через четверть века после ухода Уильяма Шекспира из жизни, герой И. Уолтона по своему социальному статусу несоизмеримо выше пусть и весьма успешного сочинителя пьес и актера. Для И. Уолтона величие Джона Донна определялось совсем не уникальным поэтическим даром, а его духовными трудами, как одного из самых влиятельных лон­донских проповедников и богословов.

[4]    Подробнее об этом см.: Стивен Гринблатт. Шекспир и Мон тень. Перевод Е. Суриц. — ИЛ, 2016, № 5, с. 51—60.

[5]   Например: J. М. Robertson. The Baconian Heresy: A Confutation. — New York, 1913, p. 4.

[6]    L Marder. Has exits and his entrances: The Story of Shakespeare's Reputation. - London, 1964, p. 18—24. {Перевод наш. -С P.)

[7]   Подробнее об этом см.: Сергей Слепухин. Бойделл и конкуренты — про­моутеры Шекспира. — ИЛ, 2016, № 5, с. 228—242.

[8]    Подробнее рб этом см.: Сэмюэл Шенбаум. Стратфордский юбилей / Перевод Е Ракитиной. — ИЛ, 2016, № 5, с. 220—227.

[9]   Bardoiatry — объединение двух английских слов: “Bard’’ (“Бард”) и “idolat­ry” (“идолопоклонство”), то есть “поклонение Барду”.

[10]      Подробнее об этом см.: Дат Стюарт. Быть или...: Величайшая шекспиров­ская подделка. Глава из книги “Мальчик, который не стал Шекспиром” / Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. — ИЛ, 2014, № 5, с. 250—260.

[11] Игорь Пешков. О том, чему нет оправдания (Быть или не быть ответу на шекспировский вопрос). — НЛО, 2008, №92. (Рец. на кн.: М. Д. Литвинова. Оправдание Шекспира. — М., 2008.)

[12]         Shatлю. Op. dl., р. ЗЬ—48,

Ч, I {«релод Е. Ьирукокой