Как события, происходящие в Соединенных Штатах, отзовутся в осталь­ном мире, в частности — что, естественно, должно нас волновать более всего — в России?

Здесь, собственно, надо различать два аспекта. Один из них — внешнепо­литический. Приход к власти Трампа был многообещающим: новая команда во главе с Бэнноном наметила радикальный пересмотр взглядов в этой области. Поскольку возвращение Трампа к изначально заявленным позициям вполне возможно (более того, оно мне представляется неизбежным — если не у само­го Трампа, то у тех, кто придет за ним), стоит задержаться на том, в чем этот пересмотр заключается.

 

Все последние десятилетия внешнюю политику Соединенных Штатов определяли неоконсерваторы. Основные принципы ее они выводили из самого Платона (одна из книг неоконсерватора Дэвида Грэсса так и называлась: «From Plato to NATO»). Платон проповедовал морализм, как он его понимал, — равно во внутренней политике и внешней. Со своим пониманием морализма по тому же пути пошли и неоконсерваторы; внутри страны их морализм, опять-таки в их специфическом понимании, остался чисто декларативным, ибо остановить моральное разложение нации они не смогли, и поэтому свою энергию они обратили вовне.

Жители античного Тарента говорили: «Мы одни живем по-настоящему, а все другие лишь учатся». Неоконсерваторы вознамерились всех других научить «жить по-настоящему», что в иных случаях не могло обойтись без употребления воинской силы. Но состояние «под ружьем» имело обрат­ный, благотворный, с их точки зрения, эффект, ибо духовно мобилизовало американский народ. Неожиданное окончание холодной войны застало их врасплох. С одной стороны, они не могли не испытать чувство глубокого удовлетворения, поскольку смотрелись победителями, но с другой, исчезно­вение главного противника должно было расслабить нацию, которую ничто уже не удерживало от скатывания по наклонной плоскости. Как писал один из ведущих неоконсерваторов, с окончанием холодной войны американский народ «потерял душу».

Последнее руководство СССР великодушно уступило американцам все, что можно было уступить (и кое-что из того, что уступать не следовало). А руководство новой России стало искать дружбы с ними, готовое едва ли не на вассальное положение. Неоконсерваторы крепко задумались. И в конце концов решили, что нужнее им иметь противника, чем очередного вассала. А на роль противника тогда годилась только Россия. И стали тогда аме­риканцы Россию то и дело подкусывать, отталкивать, теснить, вставлять палки в колеса, в иных случаях давать острастку и недвусмысленно угро­жать (бомбардировки Югославии). И пришлось новой России влезать в громадные сапоги СССР, чтобы противостоять получившему большую фору «партнеру».

Странница Прямовзора, как назвал ее Карамзин, на сей раз твердо указы­вает на американцев: это они виноваты в том, что наши страны вернулись в состояние холодной войны, на грани горячей[1].

Обратимся к концепции Бэннона. Платону он противопоставил другого афинянина, Фукидида, который считается провозвестником Realpolitik. Брать уроки у Фукидида советует и упоминавшийся выше Дециус. В своей известной «Истории Пелопонесской войны» Фукидид трезво оценивал как силы сторон, так и их нравственный потенциал. Будучи горячим сторонником Перикла, он в то же время высоко оценивал некоторые качества спартанцев, что на поле боя, что в мирной жизни. А своих сограждан упрекал в распущенности и цинизме: в Афинах, писал он, «душевная простота и добросердечие — качества, наиболее свойственные благородной натуре, — исчезли, став предметом насмешки»[2]. Известно, чем кончилась Пелопонесская война — поражением афинян.

Как и Фукидида, Бэннона отличает трезвость. Осаживая неоконсервато­ров, он не предлагает вернуться к изоляционизму, что в нынешнее время уже невозможно. Но надо видеть, говорит Бэннон, кто для нас реальный сопер­ник — это Китай: с его «конфуцианским меркантилизмом» он является для нас также и идейным противником. И надо видеть, кто реальный враг, с которым сговориться будет невозможно, — это мир ислама. Что касается России, где тон начинает задавать «здоровый традиционализм», то это не соперник и не враг, а скорее союзник — как минимум в борьбе с миром ислама (насколько я знаю, такое отношение к нашей стране разделяют многие консерваторы).

В ближайшие десять лет, предсказывает Бэннон, в Южно-Китайском море начнется большая война. А война с миром ислама или, что для него то же самое, «исламофашизмом», которая уже давно идет, продолжится еще в сле­дующие сто лет.

Бэннона беспокоит судьба не только Соединенных Штатов (где экспансия ислама пока ощущается слабее, чем в Европе), но и всей евро-американской цивилизации, что, как я уже заметил, естественно для католика. Мир ислама грозит ей гибелью, предотвратить которую может только новый Крестовый поход. У Бэннона есть в Соединенных Штатах бронзовый со-умышленник — конная статуя короля Людовика IX Святого, возглавившего восьмой (послед­ний, по некоторому счету) Крестовый поход, поставленная в городе, названном именем короля — Сент-Луис (английское прочтение французского Saint-Louis; город был основан французами в те далекие времена, когда им принадлежали все земли по обе стороны Миссисипи, но памятник поставлен американцами уже в начале XX века). Вандалы пока не подступались к памятнику, и среди жителей города есть такие, кто верит, что прикоснувшегося к нему постигнет судьба Дон Жуана, прикоснувшегося к памятнику Командора.

Похоже, что представление мусульман о времени как «сжатом», позволяю­щем легко перебрасывать мостики, скажем, из XI века в XXI, «заражает» также и их противников. Бэннон говорит о необходимости возобновления восьмого Крестового похода, прерванного гибелью Людовика IX (можно представить, что Брейвик, услышав об этом в своем заточении, задохнулся от удовольствия), скорбит о гибели тамплиеров, как будто она случилась вчера.

Вопрос о Крестовых походах в их историческом аспекте актуален в плане самоидентификации Европы. В последние десятилетия утвердился взгляд, что европейцы должны стыдиться Крестовых походов. Там, действительно, было чего стыдиться — впрочем, не более, чем мусульманам, ранее захватившим Святую землю, — но было и чем гордиться: примеры сочетания воинского героизма с христианским благочестием оставлены на все времена (недаром крестоносцы воспеты даже русскими поэтами и композиторами, хотя русских участников среди них были единицы).

Но что мог бы значить Крестовый поход сегодня? Святая земля принад­лежит тем, кому она должна принадлежать. Нуждаются в защите христиане Ближнего Востока (их осталось около пятнадцати миллионов, а еще в XIV веке христиан здесь было больше, чем в Европе), равно как и христианские святыни, расположенные там же, но это вопрос сложный, лишь в последнюю очередь решаемый военной силой. Сегодня впору говорить о Крестовой обороне — при том не только и даже не столько в стороне Ближнего Востока, сколько в землях традиционного христианства.

Удивительно: в Соединенных Штатах, как и в Европе, есть еще уче­ные, хорошо знакомые с исламом, но к ним мало кто прислушивается. Прекраснодушные из числа либералов убеждены, что ислам — религия мира и что пришлые мусульмане вполне могут быть ассимилированы в западных странах, это только вопрос времени. Другие, такие, как Бэннон, считают, что все мусульмане — это или террористы, или им сочувствующие. И «добрые», и «злые» толкователи не отличают традиционный ислам от ваххабизма, этой зловещей секты, распространяющейся с пугающей скоростью.

Но и ваххабизм неправильно называть «исламофашизмом», как это делает тот же Бэннон. Здесь мы видим опять-таки неоправданное расширение тер­мина «фашизм». Ваххабизм — извращение ислама, но это извращение ислама и питается он из авраамического корня, общего у ислама с христианством. Фашиста ждет после смерти «Остров мертвых», каким его изобразил Беклин на своей знаменитой картине — бездвижная жуть, пугающая гораздо больше, чем традиционные изображения ада с разжигающими огонь чертями (недаром эта картина постоянно висела в кабинете Гитлера[3]; можно представить себе психологию человека, у которого она всегда перед глазами). А ваххабита, как и традиционного мусульманина, после смерти зовет рай, «сады джаннат» с тяже­лыми от сладких плодов деревьями и пленительными гуриями (это упрощенное представление для немудрящих; в исламе есть и более тонкие представления о рае); но, в отличие от традиционного мусульманина, он убежден: чтобы попасть туда, надо «всего лишь» устроить на земле ад для верующих инако.

Надо знать врага, чтобы быть в состоянии осилить его. А ваххабизм, равно враждебный христианскому (хотя бы условно) миру и миру традиционного ислама, — в некотором смысле полезный враг, ибо взывает к состязательности. В поле, на котором все в конечном счете решается, — поле духовной брани.

Возвращаясь к внешней политике Соединенных Штатов: в ожидании «Фукидида» возможны еще у этого гиганта какие-то опасные шарахания, но в общем рискну предположить, что в ближайшие годы роль этой страны на международной арене станет скромнее. Не может проводить сколько-нибудь последовательную внешнюю политику, не может даже уделять ей достаточно внимания «царство, разделившееся само в себе». А вот внутриамериканские дела и особенно религиозно-культурный их аспект будут иметь широчайший отзвук в остальном мире и трудновообразимые последствия.

 

[1]  Вот голос неангажированного наблюдателя. Видный в прошлом разведчик (заме­ститель директора ЦРУ) Мэрфи Доновен пишет: «Русский козел отпущения может быть продуктом наихудшей и самой опасной мистификации XXI века, служащей только продажной экономике и продажным политикам в Брюсселе и Вашингтоне» (Murphy Donovan G. Trump and Bannon: Buccaneer Brothers. — «American Thinker», 8.2.2017).

[2]   Фукидид. История. Л., «Наука». 1981, стр. 148.

[3]  Сохранилась фотография, на которой Гитлер и Молотов сняты как раз на фоне этой картины.