Прошка Дванов, приводя в Чевен­гур пролетариев и «прочих», остав­лял их где-то во внесценическом пространстве. На сцену, в полураз­рушенный храм, где, собственно, осу­ществляются действия новых благо­детелей человечества, вводил «про­чих» Старик. Словно бы Хоз, вечный странник, обещавший вернуться, сде­лал это. Лет ему поболе, чем 101 год Хоза. Длинная, ровная седая борода, рубаха-балахон-хитон в пол, высокий посох, степенность шага. Значитель­ность. Несмотря на принадлежность к босякам — «прочим», которые в спек­такле будут покраше самых закорене­лых пролетариев. Он — их поводырь. Зрячий среди слепцов. Библейский пророк? Моисей? Ной? Бледный пра­ведник, во всяком случае. Он замирал в раме храмовых ворот, трижды широ­ко крестился и только после входил в сакральное пространство, загаженное ревкомом. За Стариком валом навали­вались сюда «прочие».

 

Это была «масса масс», плотная, тесная группа, то ли босховские, то ли брейгелевские персонажи, живые мертвецы в исподнем, с белыми гла­зами и лицами. «Соберем массу — и легко ее взять». Как писал поэт: «На­силье — отец массы, Несправедли­вость — ее мать». Мизансцена полу­обморочных, полуспящих, навален­ных друг на друга тел напоминала «пейзаж после битвы». Старик после «тихого поединка» с Прошкой Два- новым «воскрешал» их, заставлял проснуться, выйти на свет из этого гиблого места. И когда все «прочие» выходили-выползали вон, он захло­пывал плотно ворота, оставляя ревко- мовцев наедине с темнотой. Как щи­том защищал мир от нее и от них. О «тихом поединке» чуть ниже. Почему же — гиблое место?

Вот монолог Прошки:

«Пролетариат, сын отчаянья, по­лон гнева и огня мщения. И этот гнев выше всякой небесной любви, ибо он только родит царство Христа на зем­ле.

Наши пулеметы на фронтах выше евангельских слов. Красный солдат выше святого.

Ибо то, о чем они только думали, мы делаем. Люди видели в Христе Бо­га, мы знаем Его как своего друга.

Не ваш Он, храмы и жрецы, а наш. Он давно мертв, но мы делаем Его де­ло — и Он жив в нас».

Прошку играл Сергей Сосновский. Незабываемый Коровьев в свите Во­ланда, здесь Сосновский был серьез­ным, самым серьезным представите­лем той же свиты. Это вовсе не мелкий бес. Он чеканил слова и формулы но­вой религии пролетариата и его вож­дей с сознанием истины в последней инстанции. Царство Христа на земле основано гневом. Христос «перелицо­вывался». Бог есть огонь мщения. Про­кофий у Сосновского делал «дело гне­ва»: идеологически оформлял, идейно организовывал рай на земле. Управ­лял «могуществом черной магии мыс­ли и письменности». Пиюся-палач тут — лишь исполнитель воли не столько Чепурного, сколько Проко­фия Дванова. Пожалуй, своеобразное отражение пары Иван Карамазов — Смердяков.

«Больше всего Пиюся пугался канцелярий и написанных бумаг — при виде их он сразу, бывало, смол­кал и, мрачно ослабевая всем телом, чувствовал могущество черной магии мысли и письменности». Идеологи­ческую платформу организованно­го в Чевенгуре второго пришествия «сооружал» Прокофий. Второе при­шествие здесь — расстрел. Чепурный понюхал табак и поинтересовался од­ним: почему Прокофий назначил вто­рое пришествие на четверг? «“В среду пост — они тише приготовятся”, — объяснил Прокофий».

Прошка ясно понимал, что «душа нынешнего человека так сорганизо­вана, так устроена, что вынь только из нее веру, она вся опрокинется и народ выйдет из пространства с вилами и то­порами и уничтожит, истребит пустые города, отнявшие у народа его утеше­ние». «Тише приготовятся» у Проко­фия выдает его страх перед восстани­ем народной души, перед «вилами и топорами». И потому идея «идеально­го государства», где все равны и счаст­ливы, где нет не только «буржуев», но и «полубуржуев», — идея, рожденная страхом. Страх неизбежно приводит к усилению деспотизма, к желанию неограниченной власти. Поскольку ясно, что без веры с этим народом сде­лать ничего невозможно, старую веру в Христа «пересоздают», переделыва­ют на новый лад, как и все остальное. Что получаем?