Вместо «Бог есть любовь» — Бог есть ненависть.

Вместо «Кто не со Мной, тот про­тив Меня» — «кто не с нами тот про­тив нас».

Вместо «будут последние первыми (в Царстве Небесном)» — «кто был ничем, тот станет всем» (в пролетар­ском раю).

Вместо Библии — «Капитал».

Вместо икон — портреты вождей. Портреты Ленина, Сталина, Маркса в «театре Платонова» у саратовцев — внятная подмена.

Вместо христианского идеала со­борности — социалистический идеал, с которым равенство возможно только по степени обезлички, снижения, бед­ности и безграмотности.

 

Вместо Царства Небесного — ком­мунизм, рай на земле с «перелицован­ным» понятием веры.

Вместо христианского второго пришествия и Страшного суда — ско­рый суд, организованный вождями.

Получаем, следовательно, не «иде­альное государство», а именно и толь­ко гиблое место. Рай превращается в ад. Власть эта — от дьявола. Потому неслучайны платоновские (почти из Булгакова) слова о «могуществе чер­ной магии мысли и письменности». Потому Прошка Дванов не мелкий бес и улыбка его сладострастна. По­тому Старик у Галко восстает против дьявольской власти Прошки и ком­пании. Идеологии «опрокинутости» он противопоставляет «идеологию терпения», «идеологию жалости». Он, скорбный, больной «нутрём» Старик, почти кричит: «Какой-то черт взвеши­вает на весах человека!» Он принима­ет решение и превращается в «нового Моисея», выводящего свой народ из «нового рабства». Получаем трагедию радикального перелома, обольщения великой ложью, катастрофического «передразнивания» строя националь­ной жизни. Это суть мистерии «Хри­стос и мы», спектакля, в котором эпи­зоды романа — картины этапов гло­бального разлома, разрушения русско­го пространства. Имею в виду прежде всего разрушение внутреннего устрое­ния духа и души, потом — устройства места обитания. Потому страшна мас­совая сцена «второго пришествия» и ужасом пропитана подробная сцена «вышибания» души из человека.

Общий эсхатологический тон сце­нического Чевенгура заявлен с начала спектакля. Он выстроен как цепочка заседаний ревкома. Заседания прохо­дят в полуразрушенной церкви. Про­странство храма превращено в сарай, завалено сенной трухой, соломой. Из этих куч, как животные из нор, вы­лезали коммунисты, разбуженные Чепурным. Справляли малую нужду, тут же усаживались учиться управ­лять государством. Чепурный во главе ревкома. Прокофий — секретарь. Сле­пые поводыри слепых. Они не толь­ко очищали «от гнетущего элемента» место для пролетариата, не только дорабатывали всяческую отчетность, обсуждали постановления да резолю­ции. Гораздо важнее то, что они выра­батывали абсолютно непререкаемую истину. Им никто не смел возразить. Они, следовательно, утверждали как благо зависимость от себя, вождей, авангарда, руководящей и всезнаю­щей силы. Соперничество у кормушки власти между Чепурным и Прокофи­ем Двановым было заявлено в спек­такле. И тень секретаря становилась в конце концов самостоятельной, вы­растала над «жестоким идеалистом» Чепурным. В Прокофии разгул идео­логического диктата есть управление жизнью человека. Прошка и стал для Старика выразителем деспотической воли к власти. Абсолютным злом. С этим злом учинял Старик великую брань. Брань в смысле столкновения непримиримых сил, в смысле боя не на живот, а на смерть.

Теперь о самой сцене «тихой бит­вы». Старик Александра Галко появ­лялся ближе к финалу спектакля. Все убийственные эпизоды «Чевенгура» уже сложились в общую картину ада- рая, а эсхатологический гул достиг самого высокого напряжения.