Вопросы хороши, Геннадий Мартович! И не поспоришь, супер-вопрос, конечно, о правде-истине: есть ли она, доступна ли хоть в какой-то мере и имеет ли смысл за нее стоять и за ней гнаться? Ведь если ее в каком-то (самом главном) смысле нет, или она не стоит наших усилий, весь приведенный выше список пропадает за ненадобностью.

 

Предположим, что идет суд и судье совершенно ясно, что обвинение шито белыми нитками. На судью, однако, давит некая преступная группа, требуя засудить, серьезно угрожая за сопротивление и обещая хорошие награды за послушание. Вопрос: ради чего в этой ситуации судья мог бы исполнить долг правосудия? Просто ради правды и справедливости самих по себе? Хорошо так думать, когда речь о ком- то другом. А вот если этот судья не он, а я? Если это именно мне приходится выбирать между справедливым приговором какому-то бедолаге и жизнью, или хотя бы ее качеством, жизнью моей собственной и моей семьи? Почему, на каком основании, судьба этого дурака, никем мне не приходящегося, должна быть мною поставлена выше судьбы моих детей? Ради чего я поставлю своих детей под удар? По всем природным законам нет более высокого принципа, чем забота о своих детях и о себе. Ну а потом уже о своей группе, племени, народонаселении. Чем шире и шире круг, тем меньше та ценность, что придается ему природными инстинктами. И в чем же может быть та сила, что могла бы меня, судью, в целом нормального человека, заставить это первейшее природное правило так значительно нарушить, жертвуя своими детьми ради незнамо кого? На готовности к этой жертве, однако же, выстроена вся система правосудия — там, конечно, где есть именно она, а не как бы она, не ее подмена. Если эта готовность ослабевает, то правосудие будет деградировать, все более превращаясь в фальшивку. Правовое общество имеет в своем фундаменте готовность к самым

большим жертвам ради правды и справедливости, именно эта готовность придает правосудию эффективность, делает его работающим. Без этой готовности не только переход к правовому обществу невозможен, но даже самые прекрасные законы, когда- то установленные и работавшие, превратятся в пустые бумажки, и самые лучшие судебные процедуры — в фиговый листок горького и позорного зрелища. Но как вообще может существовать готовность к такой громадной жертве, да еще и не в порядке исключения, а для судейского корпуса в целом? — спросил бы тут кто-нибудь. В принципе, не вижу в этой готовности ничего невозможного, ответил бы я. Соглашаются же многие наши сограждане с необходимостью идти на войну ради отечества, благословлять на нее детей. Ну так и тут тоже война, причем уж точно справедливая, и тоже ради отечества. Разница в том, что в обычной войне человек сражается в строю, в зримом ощущаемом единстве со своим народом, разделяя с однополчанами радость и горе, а в той войне, что должен вести судья, он в значительной степени одинок: он не поет с присяжными песен у костра, не кричит «ура» со следователями, в своей битве он очень даже один. Высоты его духа не только не будут славимы, но будут чреваты местью влиятельных людей и несмываемой клеветой, а его падения — отмечаться наградами и повышениями по службе.

Тот факт, что огромные жертвы представляются для многих наших соотечественников оправданными и нормальными в одном случае и фантастически невозможными в другом, говорит нечто важное о ценностях и значениях этих разных войн в глазах народа. И если так, если война не стоит жертв, то ничего, кроме продолжающегося поражения ждать и не приходится. Но я сейчас не о безнадежности. Состояние духа народа не есть мировая константа. Народ, как и отдельный человек, может одушевляться, возрождаться, а может и деградировать, падать духом. От чего это зависит, как знать? Для меня несомненен лишь один великий фактор — религиозный. Религия, прежде всего, есть не традиция, не обряд, не социальный институт, не сборники священных текстов, не заявления первосвященников, это всё — потом и избирательно, а прежде всего — индивидуальная живая связь с Творцом мироздания, связь, сотканная из любви, благодарности и доверия. Религия делает человека существом, способным на великие подвиги, и, что особенно важно, в одиночестве. Эта связь дает долгу одобрение разума и силу духа для исполнения великих требований долга. Да, если подобной связи нет, человек может проявить особую силу, даже и в одиноком противостоянии злу, но это будет лишь тем исключением, без которого не обходится ни одно утверждение о человеке и человечестве. Из этого понимания Кант выводил свой аргумент существования Бога, как условия разумности долга. Ужасы геноцидов прошлого века показали правоту Канта. В «Колымских тетрадях» Шаламова можно прочесть, например, что в нечеловеческих условиях лагеря дольше всех сохраняли достоинство священники и сектанты; особенно же слабыми оказывались партийные работники. Сам Шаламов, сын и внук священников, религиозным человеком не был. Что ж, если так, то Варлам Тихонович и был таким удивительным исключением, атеистическим титаном духа. Но тем и надежнее выступает его свидетельство, свободное от подозрений в предвзятости.

Насколько могу судить по вашей истории, Геннадий Мартович, узбекский писатель Рашид Файзов силой духа не обладал, но не был он и циником. Соглашаясь на идеологическую работу, он не слишком уютно себя в ней чувствовал, страдая некой неуверенностью. Хотя, казалось бы, что он нехорошего сделал? Никого не оклеветал, не приговаривал невиновных. Ну, стоит его подпись под газетной статьей о большом руководителе, вот, мол, настоящий коммунист, верный сын партии и трудового народа, преданный делу и т.д. Хозяин! И чем он не сын и не коммунист, действительно? Где тут обман, и кто пострадал от статьи? О чем беспокоиться писателю-фантасту и журналисту Файзову, очень даже не оставленному без могущественной благодарности? Нет сомнений, что подобные соображения были у него всегда под рукой, но они не очень, кажется, помогали, какое-то беспокойство не отпускало. Он чувствовал, что услуга, за которую ему щедро заплатили, пахла не слишком приятно, что вроде все правильно, но никакие комплименты, никакие награды его уже не успокоят; умирая, не сможет он сказать, как бунинский Бернар: думаю, что я был хороший моряк, — язык не повернется. Он это чувствовал, но сформулировать правильно, очевидно, не мог, боялся правильно сформулировать даже перед самим собой. Формулировалось, и легко, всегда другое, типа долга идеологических работников с их особой идеологической правдой и подобные заклинания. Получив прекрасную квартиру и прочие замечательные вещи, он утратил нечто иное. «И что пользы тебе, если приобретешь хоть весь мир, но душу свою потеряешь?»

Не менее фундаментальным, чем вопрос о правде-истине (и очень связанным с ним), является вопрос о Творце, о его существовании и отношении к человеку. Если правда и истина не имеют высшего статуса, то они вполне могут заслуживать использования, всего лишь, но не жертвы. Если же они имеют высший статус, то в Боге, а как же еще? Тогда они становятся божьей правдой и божественной истиной. И тогда стоять за правду и стремиться к истине — это то же самое, что быть с Богом. Ложь же, напротив, отвращает нас от небесного Отца; оскверняя человека, ложь погружает его в сатанинское одиночество.

Открываемые физикой фундаментальные законы природы с их математической элегантностью, фантастической точностью, огромным диапазоном применимости, согласованностью с жизнью и двойной согласованностью с мышлением указывают на Высший разум как на единственно мыслимый исток. Подробно этот аргумент я разбирал в статье «Генезис пифагорейской Вселенной», отмеченной наградой Foundational Questions Institute — Института основополагающих вопросов. Относящуюся сюда проблематику мы могли бы обсудить отдельно; здесь я лишь отмечу, что на сегодняшний день Космос открыт физике, теории и наблюдению, в размахе примерно сорока пяти порядков величин: двадцати шести порядков вверх, от размера человека до размера видимой Вселенной, и девятнадцати порядков величин вниз, от размера человека до условных размеров самых малых на сегодня объектов — топ-кварка и бозона Хиггса. Если разделить размер самого большого физического объекта, видимой Вселенной, на размер самого малого, топ-кварка, то получим безразмерную величину в сорок пять десятичных знаков, типа 1045. Таков наиболее универсальный показатель мощи человеческого разума, космического масштаба человека. Более достоверной расписки Творца в авторстве Вселенной не могу и представить. То, что это описание стало доступным человеку, указывает на определенное единство умов, человеческого и божественного; физика, таким образом, раскрывается как особое, можно сказать, пифагорейское, причастие Творцу.

Одним из сильнейших аргументов, не против Бога, но против возможности диалога с Ним, то есть религии в точном смысле слова, является бесконечная разница масштабов, которая может остро переживаться. Где я и где Творец Вселенной, а то и многих вселенных? Разве не безумно допускать, что Ему может быть до меня хоть какое-то дело, и что я, собственно, могу сообщить Ему? В этом ключе о блаженных богах думал Эпикур, что дает основание назвать приведенный аргумент эпикурейским.

Эпикурейская аргументация объясняет религию инфантильным самомнением человека, порождающим антропоморфные теологии. В защиту антропоморфизма, однако же, имеются отнюдь не инфантильные аргументы. Один из них — пифагорейский. Пифагорейская вера в математическое причастие Творцу играла центральную роль в становлении античной математики и новоевропейской физики; если бы отцы теоретической науки поверили эпикурейцам, то они таковыми бы не стали. Еще (выше) в защиту антропоморфизма был приведен кантовский аргумент морали: без религии как связи доверия и любви далеко идущие требования долга становятся неизвестно чем, они не могут иметь ни достаточного основания в глазах разума, ни мощной поддержки религиозного чувства. Можно привести и еще один аргумент, почему разумно ожидать детального внимания Творца не только к человечеству, но и к отдельной личности: только человек, с его свободной волей, способностью драматически противостоять природным импульсам, с его творческим духом может удивить Бога. Физический мир, включая животных, существует строго по законам своего бытия, он совершенно прозрачен для своего Создателя, демонстрируя лишь то, что Им изначально заложено. Только мыслящие существа творят новое, оказываясь способными даже постигать замысел Творца. Самое интересное в Космосе есть духовные подвиги и акты творчества, а стало быть, личность. А коли так, то верить, что Вселенная создана прежде всего ради мыслящих существ, что личность прежде всего Богу и интересна, совершенно разумно, и даже странно было бы это отрицать.

Когда-то (еще в студенческие годы) я пришел к некоему доказательству существования Бога, не претендовавшему на убеждение кого-либо, но для меня бывшему решающим.

Жизнь, при всем своем трагизме, вызывает восхищение своей бесконечной насыщенностью красотой и тем, что открывается как мудрость природы. В любое время суток и при любой погоде с неба неизменно идет некий ток величественной, примиряющей со всеми несчастьями благодати. Каждый листок, каждая травинка, жук, стрекоза, оса, паук, птица, зверек — все они веселят сердце, радуют глаз, лечат раны и дают силы жизни. Семя, брошенное в землю, вырастает сладким хрустящим корнеплодом. Начни ухаживать за землей и не пропадешь — все у тебя будет, и будет очень вкусным. Глядя на эту бесконечную благодать природы, я не раз спрашивал себя: есть ли у нее автор? Говорят, что нет, а что если — есть? Так она великолепна, от малой росинки до необозримого неба, так радостно на нее смотреть — неужели некого за всё это благодарить? А что если автор есть, нас слышит и видит, а мы ему за такую благодать ни слова в ответ не скажем? Вдруг автор есть — не стыдно ли мне стало бы за мое такое неблагодарное к нему отношение? за мое безразличие? за глухоту и слепоту? Великий художник сотворил такое великолепие, каждый миг он творит новое, а я постоянно прохожу мимо и даже не улыбнусь ему, не помашу рукой, не поклонюсь, не скажу доброго приветливого слова.

От такой мысли меня охватывал стыд.

Ладно, а что если никакого художника нет, а я машу рукой в никуда, и летят мои благодарности в пустоту? Было бы мне стыдно за такое, узнай я достоверно, что нет никакого автора, что все мои благодарности были безадресны? Нет, отвечал я себе, совершенно не было бы стыдно. Ладно, пусть нет автора, но есть деревья, цветы, рыбы, птицы, облака, солнышко, луна. Пусть они и не слышали меня, но я их люблю, и мои молитвы пусть тогда достаются им всем, если нет того величественного ума, что их создал, и к которому летят мои благодарности. Вот тогда и выходит, что надо благодарить, надо жить так, как будто автор есть, и мир — это и есть его слово, обращенное к нам.

Таким было мое первое доказательство существования Бога.

Давно это было, тогда я о пари Паскаля еще не знал.

Вечные вопросы часто вызывают улыбку, это очень справедливо отметили вы, Геннадий Мартович. Но, конечно, здравомыслящий человек всегда может возразить: лучшие умы человечества до сих пор не договорились ни по одному из этих вопросов, а вы вот сейчас сдвинете дело с мертвой точки, ага! Дело в том, скажу я на это, что мне (и вам) важно уже сейчас понять (пока мы еще здесь), в чем же кроется смысл. Было бы обидно, получив не самую последнюю жизнь в столь насыщенное время, проворонить в ней самое главное.