Анна Жучкова.

Трансформация художественных форм детерминирована ускорением темпа жизни. Это особенно заметно в кинематографе: фильмы 70-80-х и даже 90-х годов слишком медленные для нашего восприятия. Паузы, предполагавшиеся для вдум­чивого погружения, заполняются теперь лишь уважительным терпением.

Мы считываем смыслы гораздо быстрее, чем двадцать-тридцать лет назад. Пост­модернизм (хорошо, что закончился) все же оказал значительное влияние на когни­тивную сферу. Вернуться к последовательной логике повествования не получится. И в литературе формы передачи впечатления стремятся возобладать над формами рас­суждения:

  • наиболее востребован сегодня жанр короткого рассказа, зарисовки («Бес- принцЫпные чтения» Цыпкина, Снегирева, Маленкова);
  • современный роман концентрирует действительность не в истории героя от рождения до смерти, а в одном фрагменте этой истории («Обитель» Прилепина, «F20» А. Козловой, «Ненастье» А. Иванова);
  • произведения, тяготеющие к эпопее, выбирают модель не родового древа, а калейдоскопа. Современная сага — это вихревое колесо круговорота судеб, фольк­лорно-эпическая цикличность отражения мира (С. Кузнецов — «Калейдоскоп. Расход­ные материалы», «Учитель Дымов», Д. Бобылева — «Вьюрки», А. Иванов — «Тобол»).

Растет количество образов на условную страницу художественного текста, рож­дая эффект двадцать пятого кадра.

Скорость смены ракурсов и их лихой монтаж сдвигают акцент с рационального понимания на ассоциативное восприятие.

Многоканальность подачи информации, введенная в литературу модерниста­ми, сегодня из области эксперимента перешла в мейнстрим.

Роман, написанный в традиционном ключе, с рассуждениями и рациональ­ными обоснованиями, воспринимается сегодня как непозволительно медленный (А. Геласимов — «Роза ветров»). И дело не в объеме произведения и не в пропор­ции описаний/действий. (Романы А. Иванова, объемные и описательные, соот­ветствуют современному «драйву».) Дело в эволюции коммуникативных задач, ди­намика которых отражается, в частности, в так называемом «фейсбучном» стиле.

Основными характеристиками «фейсбучного» стиля являются неполнота вы­сказывания, куцость слога, стремящегося к афористичности, обязательная визуа­лизация, взвинченная эмоциональность. Стоит отметить, что паника по поводу «фейсбучного» стиля не кажется мне оправданной: он не конкурент стилю художе­ственному, поскольку обслуживает лишь уровень разговорной речи.

Однако, так как эволюция языка затрагивает все его уровни, мы можем обнару­жить аналогичные «фейсбучным» тенденции в языке художественной прозы.

Краткость и недоговоренность «фейсбучного» стиля в художественном дис­курсе рождает эффект коммуникативной концентрированности, которая сродни высокоскоростной передаче большого объема информации путем ее «архивации». Это новое «узелковое» письмо, где каждый узелок — сжатая в кулачок история, почка на ветви главного сюжета. Хочешь — разожми и смакуй. Нет — поехали дальше (А. Снегирев, А. Козлова, Д. Бобылева).

Визуализация, язык эмодзи[1] и прочие проявления повышенной эмоциональ­ности «фейсбучно»-разговорного стиля в художественной речи проявляются стрем­лением к сенсорной полноте и суггестивной выразительности высказывания, сбли­жая прозу с поэзией: метафорические сравнения О. Славниковой, работа Д. Липато­ва и А. Понизовского с аллитерацией в прозе, особое внимание к ритмике и письмо «на слух» А. Снегирева, кинестетическая (воспринимающаяся как поэтическая) об­разность З. Прилепина и, скажем, В. Ставецкого: «Тень куста родила кошку... Уязв­ленный, с тлеющей в сердце изжогой. С трудом затворив за ненастьем дверь...» и прочее.

Так что первый вопрос — какой будет форма новой литературы? — оказывает­ся даже более простым, чем второй — какие художественные смыслы будут в ней востребованы?

Абсолютно точно одно: смыслы будут востребованы. А это уже немало.

И мне кажется, это будут смыслы, актуальные по большей мере в частной жиз­ни, чем в общественной, смыслы скорее нравственно-философские, чем социальные.

В целом отойдя от постмодернистской деструкции (не считая отдельных «клас­сиков» постмодернизма, но теперь это уже их личное дело), отечественная литера­тура принялась крутиться, как собака за хвостом, вокруг истории России ХХ века. Как сказал А. Слаповский: «Мы путаемся в настоящем, не понимаем его, потому что до сих пор не поняли прошлого» («Неизвестность»).

Дело в том, что мы снова, как в конце XVIII века, вынуждены «догонять» миро­вую литературу. Не чтобы быть не хуже, а просто потому, что в силу ряда причин задержались и не пережили, тогда — Ренессанс и Классицизм, теперь — модернизм, интеллектуальный роман, экзистенциализм и прочий европейский ХХ век.

Надо писать о современности, сколько можно идти вперед «с лицом, обращен­ным назад» (А. Агеев), — восклицают некоторые критики. Другие же призывают писателей быть социально ответственными, преодолеть индивидуализм и обратить­ся к производственной тематике и проблемам общественного нездоровья. Я полно­стью согласна и с Валерией Пустовой, и с Сергеем Морозовым, только мне хочется понять не только куда следует двигаться литературе, но и как осуществить это. Или хотя бы — что мешает это осуществить.

Возможно, мешает социальный формат понимания и отражения действитель­ности, под который нашу литературу десятилетиями затачивал советский реализм, выдуманный, как утверждает В.М. Толмачев, отечественным литературоведением и не имеющий аналогов в истории зарубежной литературы.

Про реализм, которого не было, дискутировать не буду, а вот тезис о том, что отечественная литература до сих пор социально отформатирована, докажу. Как по­казывает премиальный процесс, большинство писателей сегодня обращаются к ис­тории России в попытке через художественное преображение понять целесообраз­ность ее исторического пути: куда мы движемся и как, в чем наша национальная специфика и где и по какой причине мы свернули не туда, раз к началу ХХ! века зашли в идеологический тупик. Ключевое слово здесь «мы»! Перебирая эпохи и иде­ологии, современный писатель хочет найти какое-то общее, подходящее «народу», «стране» обоснование прошлого и рецепт будущего. К сожалению, это нереализуе­мая задача. Придумать общую идеологию и покрыть ею население страны уже не получится. То ли эпоха сменилась, и мы переживаем начало нового цивилизацион­ного витка, период новой архаики, как говорит А. Снегирев, в которой пока каждый сам за себя. То ли ХХ век с его антигуманными идеологиями оказался непереносим для коллективного бессознательного, и оно вытесняет саму возможность построе­ния новой общественной идеологии. Так или иначе, но общей идеологии у нас нет и в ближайшее время не будет. Это не значит, что мы навсегда разобщены. Наоборот, наша общность сейчас рождается вновь, но на каких-то иных основаниях, не поли­тических, не идеологических, не рациональных.

Поэтому литература сможет двигаться вперед тогда, когда перестанет искать общие социально значимые обоснования и обратится к истории ХХ века с позиции не социума, а личности. Такому исследованию истории «не головой, а собственной шкурой» посвящен, кстати, отличный роман А. Слаповского «Неизвестность» (2017).

Чтобы двигаться дальше, надо усвоить уроки прошлого, поблагодарив за них. И это благо можно найти только на уровне личной экзистенции (потому что на уров­не общественных процессов ХХ век — попросту век геноцида страной своего наро­да). Чтобы двигаться дальше, вопрос надо формулировать иначе: не что дал стране и народу, а что дал мне ХХ век? Например, ХХ век научил меня отвечать за свою жизнь, а не возлагать эту ответственность на абстрактные фигуры вождей и не ме­нее абстрактное государство. Научил свободе выбора перед лицом жизни и смерти, той внутренней свободе, которая не зависит уже ни от каких внешних условий. На­учил искать обоснования бытия внутри, а не вне круга своей жизни. Многое из на­следия ХХ века литературе еще предстоит освоить и интегрировать, от открытий в поэтике до духовных свершений. И все это будет входить в нее не скопом и гуртом, а через осмысление и духовную вовлеченность отдельного человека.

Так, К. Анкудинов пишет по поводу публикаций «Знамени» за 2017 год: «Меня радует, что проза последнего времени отшатнулась от идеологизирующих канонов <...> Оно и славно: видеть корень бед “в политике” все равно, что искать кошелек под фонарем, где светло, а не там, где кошелек был утерян»2 .

Я считаю, что в литературе ближайших лет будут востребованы именно личност­ные, экзистенциальные смыслы и ценности. Но не совсем такие, какие предлагают «новые экзистенциалисты» А. Снегирев и А. Козлова, потому что, идя по пути раскрытия своего Я, они категорически отгораживаются от мира и истории. Задача ближайших лет — совместить исторический процесс и личностный подход, реализовать Я сегодняшнего человека в Мире.

Ведь наступила, действительно, новая эпоха, когда ни деньги, ни происхож­дение, ни власть, ни что иное не является безусловной ценностью. Все ценности стали условными. Даже жизнь. Мы можем выбирать, какие из них желаем иметь,

  • а какими готовы поступиться. Каждый решает для себя. Каждый ищет свои обо­снования бытия.

Поэтому, как подчеркивают создатели хронологически последнего учебника по теории литературы Н.Д. Тамарченко, В.И. Тюпа и С.Н. Бройтман (2004), все более заметной становится такая ранее мало изученная составляющая литературного про­изведения, как личность (автора): «Усилиями писателя порождается не только текст, не только виртуальная реальность художественного мира, но и виртуальная фигура Автора... Семиотическими средствами искусства писатель помимо текста форми­рует и его бессмертного Автора как явление культуры.» [2].

Героя искать уже не надо. Надо найти автора.

Он должен быть умным, но ум не станет его самоцелью. Он будет стремиться вос­принимать и понимать, а не только знать. Не могу не процитировать А. Бергсона: «Интуиция движется по ходу самой жизни, интеллект идет в обратном направлении» [3].

Он будет свободным. А что значит быть свободным в современном мире? Навер­ное, войти во Врата Закона, которые для каждого свои, как писал Ф. Кафка. (Размышле­ниям о внутренней свободе посвящен роман И. Богатыревой «Формула свободы» (2017).

Он будет смелым настолько, чтобы не бояться чувствовать и быть нежным. Как у Д.Г. Лоуренса: «Сказать тебе, что есть у тебя и чего нет у других и от чего зависит будущее? Это смелость твоей нежности» («Любовник леди Чаттерлей»). Мне кажет­ся, только истинные чувства могут вылечить болезнь, о которой писал Э. Фромм: «наше общество больно. наша культура лишает нас мужества быть нежными.» [4].

В общем, все ориентиры и смыслы уже существуют и ждут своего воплощения.

 

[1] Эмодзи — язык идеограмм и смайликов, сочетания картинок, используемый в элект­ронных сообщениях и веб-страницах (ред.).

[2]  Теория литературы в 2-х тт. Под ред. Н.Д. Тамарченко. М.: Academia, 2004. С. 81.

[3] Бергсон А. Творческая эволюция. М.: Канон-пресс, 1997. 384 с.

[4]  Фромм Э. Искусство любить. СПб.: Азбука-классика, 2005. С. 124.