5

Как в воду глядел. Еще бы не интересно!

Еще из Лабинска я позвонил в Майкоп поэту Давлету Чамокову, попросил:

  • Будешь передавать мне в Отрадную свой новый сборник, прибавь к нему, пожалуйста, книгу адмирала Тхагапсова. Будь другом, поищи по магазинам, она год назад вышла.
  • Считай, она уже у тебя, — в полунасмешливой своей манере заверил Давлет. — У нас с Меджидом не только добрые отношения. Я его дальний родственник.

Укорил его:

  • Что ж ты молчал?!

Он опять с нарочитым спокойствием произнес:

  • Я это должен был афишировать? А ты не спросил.

рекомендуем техцентр

Ждал с нетерпением. Но вот они, наконец, передо мной: привезенные женой из ее родного Майкопа книги.

На обложке книги адмирала Тхагапсова — поверхность неспокойного моря с передней половиной небольшого эсминца справа. А слева, на берегу, — явно железобетонный, серого цвета памятник моряку с автоматом в руках. Над ним бело­голубой андреевский флаг с косым крестом, а над флагом — такое же белое полотнище с советской символикой. И красная звезда. И былая «сладкая парочка»: серп и молот. А название, название... По нашим-то либеральным временам — ну, уж такое незаманчивое: «На службе Отечеству». Посередине первой страницы — набранная крупным курсивом надпись: «Посвящаю ветеранам Армии и Флота, стоящим на страже интересов Отечества — России».

Ох, эти старые служаки! Но почему же не выпустил книгу из рук, пока не дочитал до конца?! Долго размышлял потом: может, это хитрованский прием? Или все-таки — цельность натуры, уцелевшая вопреки всем нашим общественным передрягам? Вместе с нерастраченной романтикой, которую так и не смогли остудить ни пронизывающие ветры северных морей, ни — самого Ледовитого океана.

После краткого авторского вступления следует предисловие «Россия и Флот» с эпиграфом «от адмирала Нахимова»: «У моряка нет трудного или легкого пути, есть один — славный путь».

С первых же страниц своего документального повествования Адмирал поднял его на такую нравственную высоту, что пришлось чуть ли не с восхищением подумать: да что же это?.. Переложение кодекса чести черкеса, «Адыгэхабзе», на сдержанный и временами строгий язык морского офицера? С его удивительной, суровой жизнью, несгибаемым стержнем которой, и в самом деле, является не только полузабытая нынче сыновья верность долгу перед Отечеством. Основой этой жизни стала та самая высокая «человечность», выше которой нет ничего в моральном законе горца.

Хорошо понимаю, что этому суждению можно и не поверить. Но какая трогательная нежность, какое большое и чуткое сердце скрыто за скупыми, бесхитростно выстроенными строками книги «На службе Отечеству»!

Коли считается, что сибирские холода вымораживают все дурное и делают человека чище, то что говорить о Заполярье?! Где по-особому думается о теплой и зеленой малой родине. Об Адыгее. Где выше цена всему главному — твердому слову, верному товариществу, любви.

6

Может быть, еще и потому задержалось в моей руке документальное повествование Адмирала, что нить от него протянулась к другой дорогой мне книге — «Северному дневнику» Юрия Казакова. Уже дома, в Москве почти первым делом нашел книжку Юрия Павловича, которую он подарил мне поздней осенью 1973 года в теплой почти в любое время Гагре...

Последняя глава «Северного дневника» называется «И родился я на Новой земле. (Тыко Вылка)». Близко знавшим Казакова ведомо и то, что до конца жизни тема Великого ненца оставалась заботой, тревогой, болью писателя.

Сколько сил пришлось ему потратить на то, чтобы в Архангельске, на Беломорье и в Арктике собрать живые свидетельства об уникальной биографии этого новоземельца: художника, сказителя, собрата-писателя, которого «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин назвал когда-то «президентом Новой земли».

Общий наш с Казаковым друг писатель Юрий Пахомов, волею обстоятельств ставший у Юрия Павловича «семейным доктором», рассказывал, как тот однажды срочно вызвал его из Москвы на свою дачу в Абрамцево.

  • Что случилось? — с порога спросил Пахомов.
  • А ты сравни! — выкрикнул Казаков, протягивая ему два варианта сценария о Тыко Вылке. Свой, авторский. И — усеченный, изрезанный: режиссерский. По которому в конце концов и был снят фильм.

 

Гарий Немченко. Арктический черкес Сперва, может, чаем угостишь? — попробовал успокоить его «семейный

доктор».

И с болью, на грани срыва, последовало категоричное:

— Нет, ты сначала сравни!

Из дня нынешнего еще ясней видится: каким мог бы стать такой фильм!

Или все в руке Божьей и всему свое время?..

Разве это не прямая перекличка сквозь пространство и время, вчитайтесь!

1972 год. Юрий Казаков. «Северный дневник»: «Вылка не был горд, он был добросердечен и храбр, он был Учитель. Он учил не только ненцев, но и русских, он говорил: не бойтесь жить, в жизни есть высокий смысл и радость, жизнь трудна, но и прекрасна, будьте мужественными и терпеливыми, когда вам трудно.

Невелика, может быть, мудрость в его поучениях, но необходимо помнить, что говорил он это не в ресторанах под сакраментальное «прошу наполнить бокалы!» и не в уютных гостиных, не обеспеченным людям, которым не так много храбрости нужно было, чтобы жить — говорил он это своему бедному народу, в заваленных по крышу снегом избушках, в чумах, долгими полярными ночами, под визг и вой метелей — и многих своим участием, своим словом спасал не только от отчаяния, но и от смерти...

...Живи он не там, а в каком-нибудь ином месте, кто знает, не имели бы мы теперь в его лице еще одного святого? Или национального гения, какого норвежцы имеют в лице Фритьофа Нансена?»

Сравниваю с тем, что написал в 2015 году Меджид Тхагапсов в своей книге. Главка так и называется: «О "президенте Новой земли"». Приведу отрывок из нее:

«Рассказывая об участии в ядерных испытаниях на Новоземельском полигоне, нельзя обойти вниманием знакомство с легендарной личностью, «президентом Новой земли» — Ильей Константиновичем Вылкой, художником, сказителем, одним из зачинателей ненецкой литературы...

...Как я уже писал, в Лагерном мне довелось побывать, выполняя задание командования по эвакуации ненецких семей на Большую землю. Поселок ненцы покидали с тяжелым чувством скорби о родной земле. Многие плакали. Даже собаки хотели остаться: те, которым удавалось освободиться от привязи на корабле, бросались с борта и плыли к родному берегу.

Пока личный состав помогал грузиться жителям поселка, я и мой заместитель, капитан-лейтенант Иван Петрович Катровский, пошли знакомиться с покидаемым поселком Лагерным и забрели в местную школу. Всюду были следы заброшенности, ветер хлопал ставнями окон и дверьми, в помещениях летали листы бумаги, только парты и столы еще твердо стояли на своих местах. В коридоре мы остановились у стенгазеты, которая целиком была посвящена 70-летию со дня рождения Ильи Константиновича Вылки. Я снял одну из фотографий, где он сидит за рабочим столом у себя в кабинете. Этот снимок хранится у меня и сейчас. Позже в разные годы я много прочел о Новой земле и ее «президенте» Тыко Вылке...

Прожив долгие годы в Заполярье, можно понять, с каким чувством покидали обжитые места Новой земли ее коренные жители. Сейчас трудно предполагать, но тоска по родине, видимо, ускорила уход из жизни знаменитого ненца, бесспорно, мужественного человека — Тыко Вылки. Только такие люди могли жить в дружбе с суровой природой. Умер Илья Константинович 28 сентября 1960 года. Расул Гамзатов писал: «Когда тебя спрашивают, кто ты такой, можно предъявить документы, паспорт, в котором содержатся все основные данные. Если же спросить у народа, кто он такой, то народ, как документ, предъявляет своего ученого, художника, писателя, композитора, политического деятеля, полководца. Для ненцев таким человеком был Тыко Вылка. Он был для них ВСЕМ».

Отчего-то кажется, что над этими строчками адмирал Тхагапсов, старый служака, просто не мог не уронить слезу. Такую же тайную, как его секретная служба на Новой

земле.

 

Или же вытер глаза двумя страничками раньше? Когда написал первые строчки биографии Великого ненца: «Родился Вылка 12 февраля 1886 года в становище Белушья губа на Новой земле в семье охотника. Новорожденный получил ласковое имя Тыко, что в переводе с ненецкого означает «олененок»...

Как мне хотелось обо всем этом с Адмиралом поговорить! Для начала — хотя бы по телефону.

И почему Давлет не положил в подписанный мне Тхагапсовым экземпляр книги номер его мобильника!.. Небось опять скажет: а ты не просил.

7

Но Давлет, когда я позвонил ему, сказал вдруг иное:

— Похоронили вчера Адмирала!.. Что случилось?.. Да в том-то и дело — вроде бы ничего такого. Перед днем Советской Армии пригласили, как всегда, в администрацию города. Говорят, успел даже речь произнести. А сел на место, и — все! Отлетела душа.

Давно я не испытывал такого внезапного чувства горькой вины.

Книгу мне он подписал еще 20 января. Дня через три-четыре она была у меня в станице. Еще через несколько дней позвонил Тимуру Барчо. Поблагодарил: книга удивительная, молодец, что сообщил о ней. А то бы так и не знал! Передай, пожалуйста, Адмиралу, что из Москвы ему тут же позвоню.

Предотъездные хлопоты. Хлопоты по приезде.

Снегу навалило как никогда. Хорошо, что старую пластиковую лопату предусмотрительно под крыльцом припрятал, а то бы не пробрался к сараю за остальным зимним «инвентарем». Пока откопался.

Или все готовился в душе к важному для себя разговору? Оно ведь как у нашего брата, у литератора: всякое лыко — в строку. Какие у меня уже начали складываться сюжеты! С какими неповторимыми, почерпнутыми уже из книги Адмирала деталями. Но так ли просто сдержанному и мудрому его повествованию соответствовать?!

Или и это — не оправдание?!

Нынче мир, как, может быть, никогда, прямо-таки ощутимо заряжен болями и тревогами. Показалось, почувствовал теперь, что их вдруг сделалось больше: не стало одного из тех, кто мужественно, без оглядки брал на себя и общие заботы и — общую боль.

Знаменитое адыгское «зиусхан»? «Беру твою боль».

А что, если благодаря этому в человеке и жив пока раздираемый неразрешимыми противоречиями «большой дунэй» — белый свет?

И правда, не знал, куда деть себя: взялся вновь листать книгу Меджида.

«Не останешься сиротой! — сказал ей мысленно. — Такие, как ты — не остаются!»

Вроде бы «малохудожественные» строчки из «Правил поведения руководителя», завещанные успевшей к 60-70 годам поумнеть, подобреть, «очеловечиться» советской эпохой: «Не дави указаниями, а возбуждай интерес к делу. Всегда благодари подчиненных за хорошо выполненную работу. Если твое распоряжение оказалось ошибочным, признай это и отмени его. Имей бесконечное терпение. Будь справедлив, особенно к подчиненным. Не бойся, если твой подчиненный способней тебя, гордись им и помогай в продвижении по службе».

М-да, грустно подумал. Чуть-чуть не похоже на известное в наших северо­кавказских краях: «Будь первым за моим плечом!»

Или это оно и есть?!

Опять вчитался в немногословный рассказ Адмирала о «втором этапе» Первого съезда адыгского народа: «Он прошел под лозунгом «Основа согласия — паритет». Будучи приглашенным на это мероприятие, я познакомился со многими людьми и стал свидетелем множества выступлений. В основном они были конструктивными и носили позитивный характер, но некоторые горячие головы предлагали создать отдельные национальные силовые структуры, не задумываясь о возможных последствиях. Я посчитал необходимым выступить против сепаратистских призывов и поддержал предложение о паритетном представительстве в структурах формируемой власти, основанном только на взаимном согласии и доверии народов».

Предельно скуп этот текст о «втором этапе», который осенью рокового для России 1991 года состоялся лишь спустя месяц после «первого этапа». В Майкопе тогда собрались не только представители братских республик — Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии. На него съехались со всего мира представители многочисленной адыгской диаспоры.

Может, то было знакомое Адмиралу по испытаниям на Новой земле объединение в «критическую» массу, которая и вызывает беспощадный взрыв?

Хорошо помню то время в Адыгее. После бурного собрания, поздним вечером, хорошо знакомые ровесники взялись подвезти меня до дома. За разговором я не назвал адреса, а только указывал:

  • Прямо по Советской... теперь налево... опять налево. Тут — стоп!

Сидевший за рулем, отчего-то посмеиваясь, спросил:

  • Может, назовешь номер дома?

И сидевшие со мной рядом в салоне понимающе поддакнули:

  • Да-да, вдруг придется заехать за тобой совсем поздно ночью!

Кто-то сказал:

  • Видели на вашем углу т о т с а м ы й контейнер?.. Это — рядом.

По Майкопу тогда потихоньку полз обывательский слушок: большие железнодорожные контейнеры стоят по городу тут и там. Неизвестно, кто и зачем их перед дворами оставил. Но то, что в них — оружие, это точно.

То был пик охватившей Северный Кавказ эйфории сепаратизма. И куда опасней прямодушных, а то и по-рыцарски искренних «горячих голов», были подливавшие масла в огонь холодные, расчетливые двурушники.

Подумаешь иногда: великое горе — гибель в Грозном Майкопской бригады. Но было бы куда горше, если бы она погибла дома.

Господь не допустил?

Стараниями старших, хвативших много лиха и всякого на своем веку повидавших, умудренных печальным опытом.

Таких, старших, как «северный черкес», контр-адмирал Меджид Тхагапсов.