Слушая академика Золотова и поглядывая на другого ака­демика — Астафьева, мне становилось муторно и тяжко отто­го, что такой я маленький в большом мире познания, не дорос, не домыслил, не дочитал, не приблизился хотя бы на йоту до этих больших и умных людей, обладающих глубинным и воз­вышенным мышлением, и я, мизгирь, сижу рядом с ними, слу­шаю, внимаю, да ещё осмелился во «дворец» свой домашний в гости пригласить. Да ещё чего-то вякаю, изображая из себя умного, невесть какого грамотея, на самом же деле в большом мире слов овладевшего знаниями начальной школы.

Не был я удовлетворён своим положением. Меня всё вре­мя томило какое-то беспокойство, мне всё больше слышался голос, останавливающий меня в своих намерениях работать больше, совершенствовать себя, дерзать, читать, учиться даль­ше, постигая мудрость умных мужей. Возможно, не туда меня жизнь завела, не то ищу, не о том думаю.

 

Подумав о своём смысле жизни и найдя в спокойном, со­средоточенном взгляде на зал Астафьева будто бы успокоение, то успокоение, которое я искал для себя, уже не рассеянно, а сосредоточенно стал слушать приезжих писателей, которые смело рассуждали о литературе, искусстве и вообще о бытии.

Успокаивало меня и то, что, оказавшись наедине с Викто­ром Петровичем, ведя с ним разговор о жизни или балакая во­все ни о чём, я снова слабо цеплялся за ту живительную ниточ­ку, которая привела меня в Овсянку. И вновь жизнь для меня была не такой уж унылой, безнадёжной и пустой.

А зал слушал писателя А. Варламова из Москвы, который восхищался гостеприимством и открытостью душ сибиряков. Писатель В. Полушин рассказывал о мерах, предпринимаемых губернатором А. Лебедем, чтобы пишущей братии жилось луч­ше, издавались их книги. Затем критик В. Курбатов наставлял нас, как нужно осторожно обращаться с русским словом. Бой­ко отвечала на вопросы слушателей поэтесса Н. Краснова. Под бурные аплодисменты она даже частушки исполнила, не ма­терные, как утверждал Виктор Петрович, а собственного со­чинения на злободневные темы.