Кокс зябнул. Как наяву, он снова видел перед собой импера­торских посланников, двоих мужчин с длинными косами, в одежде странно скромного покроя, но из шелка и лощеной шерсти. Той злосчастной осенью два года назад, когда его пя­тилетняя дочка Абигайл, его солнышко, его звездочка, умерла от коклюша, они привезли ему приглашение китайского императора.

 

Посланники подошли к гробу Абигайл, потому что Кокс отказался прервать свое бдение возле усопшей и приветство­вать высоких визитеров в гостиной. Он тогда уже три дня не ел и почти ничего не пил, и слова посланников, переведен­ные толмачом Ост-Индской торговой компании, слышались ему как бы из дальней дали:

От имени Сына Неба и Великого Императора Цяньлуна они просят мастера Алистера Кокса приехать ко двору в Бэй- цзин, дабы первым из людей западного мира поселиться в За­претном городе и создать для высочайшего и ревностнейшего любителя и коллекционера часов и автоматов доселе невидан­ные механизмы согласно планам и мечтаниям Высочайшего.

Вначале посланники, наверно, подумали, что в комнате, ра­зубранной венками и гирляндами из белых дамасских роз и оза­ренной мерцанием десятков белых свечей, лежит на возвыше­нии не мертвое дитя, а выкованный из тончайшего металла механический ангел — новейшее творение всемирно знамени­того конструктора автоматов, которое в ответ на нажатие кнопки может в любую секунду подняться и открыть глаза.

На веки мертвой дочки Кокс положил синие сапфиры, что были предназначены для красного коршуна, заказанного герцогом Мальборо. Серебряными крыльями коршуна он ук­рыл тонкие ручки Абигайл. На ее изнуренном лихорадкой и кашлем теле, одетом в саван из белого атласа, даже крылья хищной птицы мерцали точно ангельские крыла.

Коксу тогда чудилось, будто собственная его кожа, собствен­ное его лицо отлиты из металла, и жар и медленное течение слез он ощущал будто на статуе, сам пленник в ее беспросвет­но-черном нутре, когда один из посланников, обнаружив свою ошибку и увидев перед собою не автомат, а мертвое дитя, скло­нился в глубоком поклоне и, полагая, что тем отдает должное за­конам чужой культуры, пал перед усопшей девочкой на колени.

За минувшие с.тех пор два года Кокс каждый час каждого дня думал об Абигайл и перестал строить часы. Не желал более изготовлять на своих станках ни единой шестеренки, ни еди­ного упорца, ни единого маятника и баланса, коль скоро каж­дая из этих деталей служит всего лишь измерению уходяще­го, ни за какие сокровища мира не умножающегося времени.

Пять лет — всего-навсего пять лет! — были отпущены Аби­гайл из изобилия вечности, и, когда ее маленький гроб опус­тили на Хайгейтском кладбище в могильную тьму, Кокс при­казал убрать все часы, даже солнечные на южной стороне

 

своего дома на Шу-лейн, оставил лишь одни: загадочный ча­совой механизм, вделанный в надгробие Абигайл вместо мра­морного ангела или скорбящего фавна.

Чертежи этих уже через несколько месяцев оплетенных плющом и розами часов, которые он не показал даже Фэй, он снова развернет только на верстаке в Китае — в поисках меха­низма, что сумеет вращаться долго-долго, без остановки, и в конце концов уйдет из времени в саму вечность, как насеко­мое из узилища своего кокона. Жизненными часами Абигайл на­звал Кокс это неприметное, замаскированное в зависимости от времени года цветами, листвой или плодами шиповника надгробное украшение, которое являло ему бренность собст­венной его жизни и связывало ее с вечным покоем Абигайл.

Если его мануфактуры в Ливерпуле, Лондоне и Манчесте­ре и продолжали изготовлять хронометры по заказу аристо­кратических семейств, судовых компаний или Королевского адмиралтейства, — руками многих сотен часовщиков и меха­ников, которые могли придать хронометру форму и голос дрозда или соловья, да еще и сделать так, чтобы означенные птицы в дневные, вечерние или ночные часы распевали раз­ные песни, — то после смерти Абигайл происходило это под надзором его друга и компаньона Джейкоба Мерлина, кото­рый сейчас подошел к нему и стал рядом у поручней. В минув­шие семь месяцев Джейкоб часто стоял вот так рядом, слов­но опасаясь, что ему придется удерживать Алистера Кокса, самого печального человека на свете, от поисков покоя в чер­ных пучинах океана.

Мы ведь не сойдем на берег именно здесь, у Execution Dock[1]} — сказал Мерлин. У него в руке тоже была подзорная труба.

Кокс лишь раз в жизни видел, как на Темзе у Execution Dock повесили трех пиратов, на очень коротких веревках, чтобы они не сломали себе шею и на весу медленно задохну­лись. Пиратской пляской назвали зрители беспорядочные дер­ганья повешенных, тщетно пытающихся глотнуть воздуха, — королевское правосудие.

Кокс зябнул. За истекшие два десятилетия самые блиста­тельные семейства Англии и континента заказывали на Шу-лейн изысканные вещицы — одни, чтобы сделать подарок самим себе, другие, чтобы дружественно настроить могущест- венные и неукротимые дворы, например, двор русского царя. Но разве получивший дар когда-нибудь спрашивал о творце
часов и автоматов, преподнесенных ему с просьбой о разре­шении пользоваться торговым путем, о таможенных льготах или об иных привилегиях?

 

Император Китая спросил.

Когда после двух месяцев размышлений принял приглаше­ние Цяньлуна и в знак согласия отослал в Бэйцзин сделанный тушью чертеж зимородка, Кокс был преисполнен надежды, что путешествие в Китай, может статься, отвлечет его от неумоли­мости времени и он вновь будет строить автоматы, а не то и ча­сы: механические создания, которые на самом деле всегда оста­нутся лишь игрушками, — павлины, соловьи или леопарды, сверкающие сапфирами и рубинами игрушки для Абигайл.

После князей, толстосумов и военачальников Европы, бога­тейших и беспощаднейших людей своей эпохи, пусть и сам бо­горавный император в своих тронных залах и павильонах для аудиенций играет чудесными животными и куклами спящего ан­гела, ожидающего воскресения под плакучей сосной в Хайгей- те, и озарит свою державу сиянием детской невинности.

 

[1] Док смерти (англ.).