Вечно в мешковатой выцветшей кофте, тесных джинсах, ярко- красных кедах с фирменным значком на самом виду, дядя Полен походил на преждевременно состарившегося подростка или взрослого, решившего присвоить его гардероб, что, по мнению отца (вдохновленного выражением какого-то писате­ля), было двойным вызовом: первый адресован миру взрос­лых, второй — подростковой среде.

 

замена компрессора в холодильнике

 

Мать, обычно презирав­шая дурной вкус в одежде, о наряде дяди Полена не заикалась ни разу. На самом деле дядя Полен был нам вовсе не дядя, но, поскольку он часто захаживал к нам и был в очень близких от­ношениях с родителями, мы привыкли звать его так, тем бо­лее что наши настоящие дядья жили за границей, что сильно усложняло семейные торжества, ставшие большой редкостью. К нам дядя Полен заходил по пути из лаборатории зубного протезирования, где работал техником. И всякий раз наш псевдо-дядя приносил своим псевдо-племянникам фруктовый мармелад, что приводило нас в восторг, пусть даже коробку он протягивал молча, безо всякого выражения, как плату за то, чтобы попасть в столь восхищавшую его квартиру. При дележе мармеладок изобретались целые стратегии, как заполучить побольше самых любимых. Случайно (кубиком, короткой спичкой, камнем-ножницами-бумагой) определялся тот, кто первым возьмет мармеладху,йдальше по кругу мы разбирали из коробки все тридцать три лакомства, стараясь скрыть свои предпочтения .лсбторые могли варьироваться: меня чаще все­го привлекали желтые и бордовые, с лимонным и с черносмо­родиновым вкусом.

Дядя Полен имел грешок, по мнению отца, или дар, по мнению матери: он писал сценарии. Мы не имели ни малей­шего понятия, о чем в них речь, пока однажды какой-то моло­дой режиссер не задумал поставить пьесу дяди Полена. Оживление, с каким я вошел в театр, было столь же силь­ным, что и скука во время спектакля. Я так хотел увлечься происходящим, напрягал волю, стараясь управлять чувства­ми, — но тщетно. Я еще не знал тогда, из какой сказочной га­лиматьи слеплены лучшие постановки, из банальщины, где все просто, и мощь начинает бить ключом по щелчку. Из пье­сы дяди Полена я не помню ничего. Помню только, что, бо­рясь со скукой, я тянул про себя отдельные слова, и, вскочив на них верхом, уносился к Режин и Флорен, и я устало, бла­женно вжимался в их груди, вдали от чьих-то притязаний и расправ. Местные газеты, в которых у режиссера было полно знакомых журналистов, выпустили заметки, где называли дя­дю Полена одним из лучших сегодняшних драматургов. Мать вырезала три приходившие к такому заключению статьи и разложила их в гостиной на столе, вокруг которого мы риту­ально собрались, чтобы мать зачитала их вслух. В конце чте-

 

ния отец, которого порядком раздражала эта ахинея, пожал плечами и вышел, не сказав ни слова, а мы с братьями боль­ше всего хотели взглянуть на портреты дяди Полена. Я готов был поверить, что ошибаюсь, и этот полнеющий человек без возраста — гений, о котором пишут газеты, но я никак не мог понять, почему же он никогда и ничего нам не рассказывал. Любая история, забавный анекдот — и я стал бы самым пре­данным сторонником дяди Полена.

Через два дня после заключительного спектакля дядя По­лей зашел к нам все с тем же непроницаемым лицом. Однако по тому, как резко вертел он головой по сторонам, заметно было, что он старается скрыть свое торжество. Мать по­здравляла его, цитировала самые удачные реплики. Она так хорошо отзывалась о спектакле, что, когда я слушал ее, мне казалось, будто говорит она о какой-то другой, гораздо более напряженной, трагичной, волнующей пьесе. Каким умом ни обладай, а все ж словесная пыль тех, кого мы любим, может стать для нас золотом! Оглушенный похвалой и ищущим вы­хода тщеславием, дядя Полен совершил ошибку: попросил высказать свое мнение отца, который в таких случаях делал­ся мизантропом. Мать почувствовала нависшую угрозу и от­ветила за отца, напомнив, как плохо у него с художественным вкусом и что он совсем не начитан, посетовала на его бесчув­ственность, неотесанность, но дядя Полен настаивал, он хо­тел услышать слова, вышедшие прямо из уст отца, без посред­ников. Откровенно, напрямик. И раз уж его так уговаривали, отец сказал как бы нехотя, что никогда еще не слышал тако­го отвратительного, такого фальшивого текста, что не каж­дому дано умение волновать, и чтобы писать для театра, надо обладать выдающимися способностями, которыми дядя По­лен обделен. Он даже сказал что-то про словесный ширпот­реб и бредятину выдающейся пошлости. Затем дал дяде По­лену совет всецело посвятить себя зубным протезам, оттачиванию их формы и их дальнейшему совершенствова­нию. И закончил отец свое выступление следующими, также искренними словами: “Вы мне друг, и я люблю вас безо вся­кой театральщины”. Дядя Полен застыл еще неподвижнее, если можно так сказать, словно матовая колонна из трех час­тей: ноги, торс, голова — и все это непроницаемо, как древ­ние руины, две тысячи лет простоявшие без движения, не­смотря на дождь, солнце, землетрясения, ветры. Двигался лишь — притом с какой скоростью и как же нервно! — его ука­зательный палец, скребя ногтем красную краску на большом подсвечнике, ноготь этот сумел сколупнуть кусок краски и выскоблить под ним дырку глубиной не меньше сантиметра.

 

Ярость, кровь, жажда убить, отомстить, досада — все сошлось в этом пальце, который бешено скреб подсвечник, пока ко­лонна дядиного тела не поднялась наконец, то есть пока не­видимые археологи не потянули за ремни, просунутые под мышки и под затылок, подняв на ноги дядю Полена, поста­вив его вертикально и транспортировав в сторону входной двери.

Когда вестей от дяди Полена не было уже месяц и мои бра­тья заволновались, мать объявила, что он был так глубоко за­дет, что решил больше никогда не переступать наш порог. Отец, всегда спокойно относившийся к потере друзей, заме­тил, что обидчивость артиста обратно пропорциональна та­ланту. А потом повернулся к трем своим сыновьям и сооб­щил, что придется нам смириться с потерей мармеладок...

Дядя Полен еще жив. У него трое детей и внушительное брюшко. О себе он говорит с достоинством. Живет в просто­рной квартире и заведует лабораторией зубного протезирова­ния. Он боится потерять деньги и вкладывает их только в очень надежные банки. У него нет ни страстей, ни излишеств, ни веры. Он заверял меня, что живет в полной гармонии с со­бой и своей семьей. И не помнит ни о каком подсвечнике.

Я люблю держать в руках твою голову. Люблю ощущать меж­ду ладоней твой череп. Я его щупаю, поворачиваю, сдавли­ваю, я знаю его форму, все выступы, все углубления, чуть ка­саюсь, провожу рукой, пеленаю его, обвиваю. Между ладоней я держу твой мир. Ночью я люблю засыпать с этой костяной коробкой под мышкой.