Из ящичка с лекарствами он достал сигарету, спрятанную под салфеткой, и закурил. Когда будешь уходить, открой окно, попросил он, если медсестра что-то учует, то закатит мне сце­ну, она сама доброта, но все делает по инструкции, как бы то ни было, здесь мне лучше, чем дома, там все-таки не царские хоромы, да и вспомни социального работника, которого мне назначил муниципалитет, чтобы тот помогал мне четыре часа в неделю, какое там, эта балбеска-украинка смотрела на меня,

вытаращив глаза, и ни слова не могла сказать по-румынски, и надо же было таким, как мы,— это я сейчас думаю о семье тво- еи матери, которая на Украине получила то, что получила, — дать социального работника украинку, балбеску, которая при­творяется, что ни чёрта не понимает, когда ты с ней говоришь по-румынски, и отвечает на своем языке. Ему так и хотелось сказать: папа, пожалуйста, не выдумывай, она не говорила с то­бой на своем языке, она говорила на идише и не притворя­лась, что не понимает румынский, она его действительно не понимала, это ты так и не захотел выучить как следует идиш, ты всегда упрямо разговаривал на румынском, даже со мной, и я тебе благодарен за это, ты передал мне свой язык, но зачем сразу подозревать кого-то в национализме, я понимаю, в чем трудность, вы с мамой приехали сюда, когда тебе было уже за сорок, и это было непросто, но нельзя обвинять во всем соци­ального работника, который не говорит по-румынски. Однако он решил промолчать, потому что старик продолжал свой мо­нолог, вернувшись к уже закрытой, казалось бы, теме, что про­исходило довольно часто. Не заставляй меня повторять, сказал он, здесь я себя чувствую как в гостинице, и, если ты хочешь остаться в Риме и преподавать, забудь об угрызениях совести, видишь эту замечательную комнату? я в такой гости­нице никогда в жизни не бывал, ты представить не можешь, как мы с твоей матерью выбрались из той клоаки, представить не можешь, где мы оставили моего больного брата, это был не дом престарелых, а лагерь, лагерь великого вождя румынско­го народа, я оставил его в коридоре в кресле-каталке, он хотел было проехать с нами к выходу, но не смог сдвинуться ни на миллиметр — инвалидные кресла в богадельнях Кондукатора были прибиты к полу, — тогда он принялся громко молиться, звал меня и цитировал Талмуд, пытаясь нас остановить, пони­маешь? мы с твоей матерью уезжали, а значит, никто больше не пришел бы навестить его и никто не смог бы позаботиться о нем, но в ту секунду, когда я плакал и пытался скрыть слезы, а все эти ведьмы в белых халатах глазели на меня, шпионки, переодетые медсестрами, так вот, в ту, секунду, — вообще-то, нельзя поступать так с собственным братом, ты бы смог посту­пить так с братом, пусть у тебя его и нет? — тогда я обернулся и сказал громко, чтобы шпионки в белых халатах хорошо рас­слышали: мы оба избежали лагерей Кодряну[1], но школу вели­кого вождя я прошел в одиночку, на что потратил пять лет,


 

[1] Корнелиу Зеля Кодряну (1899—1938) — крайне правый румынский политик.