Мой дорогой брат, а раз меня перевоспитали, я могу уехать, пе­ревоспитанным иногда дают визы, и о своем перевоспитании я сохраню личные воспоминания.

 

Он замолчал, словно разговор был окончен, но как бы не так, это была только пауза, он переводил дух. Знаешь, сынок, продолжил он, часто хочется поведать кому-то свои воспоми­нания, тебя слушают и, может, улавливают даже малейшие от­тенки, но воспоминание, оно твое, и только твое, и не стано­вится чужим, если ты о нем рассказал, о воспоминаниях рассказывают, но их не передают. А он, видя, что разговор по­вернул в нужную сторону, сказал: кстати, о памяти, папа, врач мне сказал, что ты отказываешься принимать лекарства, медсе­стра заметила, что ты делаешь вид, будто проглотил таблетки, а сам потом выплевываешь их в раковину, зачем ты так? Не нра­вятся мне эти врачи, пробормотал старик, они ничего не пони­мают, уж поверь мне, это всезнающие невежды. Вряд ли здесь есть, что понимать, ответил он, они просто пытаются помочь человеку в твоем возрасте, вот и все, в целом же диагноз обна­деживающий, никаких серьезных патологий, как мы боялись, иначе твое поведение было бы предсказуемым, поскольку было бы не поведением, а признаком прогрессирующей патологии, в твоем же случае речь идет просто о поведении или, по край­ней мере, о психологическом факторе, так говорят врачи, по­этому тебе и прописали очень легкий психотропный препарат, ничего особенного, всего лишь поддерживающие таблетки. Старик посмотрел на него, как ему показалось, с жалостью, мо­жет, в его голосе проскользнула ирония. Помочь, сказал он, ну конечно, помочь, они рвутся отполировать твою память до зер­кального блеска, вот в чем дело, хотят заставить ее работать не так, как хочет она, а как хотят они, чтобы она больше не подчи­нялась себе самой, своей природе, но она не геометрической формы, и никакой расчудесный геометрический чертеж ее не сможет передать, она принимает разные формы в зависимости от ситуации, времени, еще неведомо чего, а они, горе-доктора, хотят ее тригонометризировать, это подходящее слово, тогда ее можно будет легко измерить, как игральную кость, это их ус­покаивает, у кости шесть сторон, ее вертишь в пальцах и ви­дишь все стороны, ты тоже думаешь, что память — это играль­ная кость? Он махнул рукой, словно отгоняя муху. Помолчал. Его руки перестали разглаживать складки на брюках. Глаза за­крыты, голова опустилась на подушку — казалось, он уснул. Дав­ным-давно мне часто снился один и тот же сон, прошептал он, впервые я его увидел в пятнадцать лет, сидя в лагере, и полжиз­ни он неотступно следовал за мной, редкая ночь проходила без него, по правде говоря, его и сном-то назвать сложно, посколь-

ку сны, даже самые бессвязные, основаны на сюжете, а мой был образом, фотографией, или скорее это моя голова делала сни­мок, если можно так сказать: