Я стоял, глядя на туман, а потом вдруг — щелк! — мой мозг делал снимок, и передо мной вырисо­вывался пейзаж, точнее, пейзажа никакого не было, это был пейзаж, созданный из ничего, главное, там была калитка, пре­красная распахнутая белая калитка, а за ней — пейзаж, которо­го не было, был только этот образ, получается, мне снилось од­но сплошное ощущение от образа, сфотографированного моим мозгом, ведь сны, в первую очередь, это не события, а эмоции, проживаемые во время этих событий, и мне сложно объяснить, какие эмоции я испытывал, потому что эмоции не поддаются объяснению,

эмоции должны стать чувствами, что­бы их можно было объяснить, так считал и Барух, но сон не лучшее место для превращения эмоций в чувства, поверь, это было настоящее мучение, хотелось рвануть с места, ворваться . в калитку и броситься в открывшуюся неизвестность, сбежать неведомо куда, и одновременно с тем я испытывал чувство сты­да, но стыда беспричинного, будто без вины виноватый, я боял­ся услышать голос недовольного мной отца, но никакого голо­са в том сне не было, это был немой сон, наполненный боязнью, что я услышу голос. Тот сон покинул меня в первую же налгу ночь в этой стране. Мы ночевали в Яффо у друзей, с ко­торыми ты не был знаком, они рано умерли, твоя мать не вле­зала ни в какую одежду, мы приехали всего с двумя чемоданами, и в воздухе пахло войной, впрочем, в этой стране такого возду­ха всегда было вдоволь, спали на террасе, на импровизирован­ных койках, было жарко, вдали завывали сирены, с улицы до­носились не внушающие доверия звуки, особенно тем, кто привык к тишине ночного Бухареста, однако в ту ночь я спал как младенец, и сон меня больше не беспокоил.

Он остановился. Открыл глаза и снова закрыл. Опять за­говорил, но так тихо, что ему пришлось податься вперед, чтобы расслышать. На прошлой неделе сон вернулся, про­шептал он, точно такой же, та же железная калитка, такая же Iбелоснежная, ведь сны не ржавеют, как и сопровождающие их эмоции, те же ощущения, что и раньше, то же мучение, желание рвануть с места и ворваться внутрь, побежать, что­бы увидеть, что она скрывает и куда ведет, но что-то меня удерживает, это не голос отца, мое кино немое, как бывают немыми фотографии, это не голос отца, я его не слышал, это боязнь его услышать, впрочем, хватит на сегодня.

Он открыл глаза и спросил твердо: когда ты уезжаешь? Он ответил: в среду, папа, но через месяц я снова приеду к тебе. Не разбрасывайся деньгами, сказал старик, страшно представить, сколько стоит билет из Рима сюда. Мала, произнес он, прощаясь, очень прошу, хватит строить из себя старого при­жимистого еврея. Я и есть старый прижимистый еврей, ска­зал старик, кем я еще могу быть, как не старым прижими­стым евреем? пожалуйста, перед уходом открой окно, если медсестра учует дым, то разозлится.