К счастью, у него была только ручная кладь, — все, что надо для двух выходных, — иначе на выдаче багажа он наверняка по­терял бы кучу времени. Когда он вышел из зала прилета в ос­новное здание аэропорта, его ослепил яркий солнечный свет, ярче, чем в Риме, ему сразу стало жарко, и он удивился этому, словно забыв, что в конце апреля в Тель-Авиве уже почти лето, нос уловил знакомые запахи, от которых с разу заурчало в жи­воте.

Он огляделся: где-то рядом явно бродил со своим лотком продавец жареного фалафеля, он подумал, не привезти ли па­кетик отцу, и сразу представил, как услышит в ответ: фалафель не идет ни в какое сравнение с румынскими коврижками, ко­торые всегда пекла его мать, но он и не надеялся найти ков­рижки в аэропорту БенТурион, они могли продаваться в ру­мынском бистро рядом с рынком Кармель, но был риск надолго застрять в пробке. Он обнаружил человека, торгующе­го фалафелем, купил маленький кулек и занял очередь на так­си. Ему досталась машина с юным палестинцем за рулем, без­бородым мальчишкой с еле заметным пушком над верхней губой, глядя на него даже сложно было сказать, совершенно­летний он или нет. Он заговорил с ним на арабском, чтобы то­му не пришлось переходить на иврит. У тебя хоть права есть? Мальчишка вытаращил на него глаза. Думаете, я хочу, чтобы меня арестовали? ответил он, они тут всех арестовывают, в тюрьму и за меньшее можно попасть. Ответ его обеспокоил: они всех арестовывают, кто — “они”? его страна, подумал он, “они” — это его страна. Он указал примерное направление. В район улицы Бен Иегуда, потом объясню, куда именно. Изы­сканное место, с хитрой улыбкой заметил парнишка. Изыскан­нее некуда, согласился он, там дом престарелых. Едва они успе­ли влиться в поток машин, как у него появилась идея. Знаешь хорошую палестинскую кондитерскую? Фалафель у него уже был, разыскивать коврижки не хотелось, почему бы не привез­ти отцу палестинских сладостей? ему все детство повторяли, что румынские евреи — те же израильские палестинцы. Знаю одну, лучше не найти, воодушевился парень, там работает мой брат, у них даже пахлава есть, которую больше нигде не дела­ют. Пахлава — это не палестинское блюдо, а иракское, возразил он, извини, без обид, но оно иракское. Да какое иракское, отмахнулся парень, главное — вкусное.

Они сели в стороне, он положил на столик два кулька и неуспел даже слова сказать — отец уже предлагал ему чай или кофе, никогда прежде он не видел такой заботы. Как дела? Спросил он. Отлично, ответил старик, мне никогда не было ак хорошо. Глаза у него были хитрые-хитрые, он чуть ли не [родмигивал, как человек, намекающий на соучастие в чем-то. лишь хорошо? спросил он. Крепче младенца, ответил ста­рик. Терраса огибала последний этаж здания, но с их столика не было видно моря, только город сиял в лучах послеполуден­ного солнца. Они помолчали. Отец попросил у него сигарету. Юн не курил, но в аэропорту купил пачку, как и всегда, когда ездил навестить отца. Старик откинулся на спинку стула, с на­слаждением втянул дым и широким жестом, как человек, по­казывающий гостю свои владения, обвел город, лежавший у их ног. Я рад, что ты вернулся в мою страну, произнес он, пришло время. Он повторил свой жест. За все эти годы Буха­рест ничуть не изменился, тебе не кажется? Медсестра на проходной предположила, что его отец на общей террасе, в это время все пьют там чай. Он действи­тельно сидел там за столиком с тремя своими приятелями. Рядом с чашкой лежала колода карт, наверно, они успели сыг­рать партию. Удивительно было видеть, как он поднимается и идет, радостный, навстречу с распахнутыми объятиями.