• Эй, ребята! — бросил Огрыз- кин чужеземцам. — Мне плевать, как у вас принято пускать в расход! Или кончай­те всех разом, или Бурикова первым! Не хватало, чтоб у него сердце разорвалось, глядя на наши трупы! Оно у него — не нашим всем чета! За весь мир болит, включая места, где все нормально! Первым чтоб Бурикова, слышали?! Я посмотрю, какие вы солдаты! Я проверю!..

.Рыли себе могилу под прицелами автоматов и винтовок. Главарь коммандос сказал, что любой боец — свой ли, вражеский — должен быть предан земле, а не пе­ревариваться в волчьих желудках, не вываливаться из лисьих задниц по всей тайге.

  • Нет, а почему я должен рыть себе могилу? — окопавшись по колено, провор­чал Огрызкин. — Мне что, больше перед смертью заняться нечем?
  • Они по-человечески с нами хотят, — улыбнувшись, сказал Буриков. — Хоро­шие ребята. Мы их задерживаем, а они все равно.
  • Ты дурак или как? — вопросил Огрызкин. — Напоминаю: они враги. Ищут нашего с тобой соотечественника. И далеко не последнего, как ты в бухучете. Блин, спорное сравнение получилось! Не поймешь, то ли в авангарде ты, то ли в хвосте плетешься... Толян! Буриков вообще у нас даун, оказывается, — воткнув саперку, заявил Огрызкин. — Уже врагов полюбил. Дай волю — обожать начнет. Матфей Заенисейский.
  • Замолкни и рой, — произнес Ракитянский.
  • Не буду.
  • рекомендуем техцентр
  • Будешь.
  • Замолкнуть — замолкну, а рыть не буду, — начал торговаться Огрызкин. — Им надо, вам надо, а мне нет. Меня можно лапником притрусить, и все, я не гордый. И вообще, может, я тебе с Буриковым посмертную оппозицию составить хочу. Поэ­тому мне нужно лежать отдельно. Имею право — все-таки пока еще в свободной стра­не умираю. Канем плечом к плечу, как полагается товарищам, а потом извиняйте, я сам по себе. Кроме того, медведям надо жир на зиму нагуливать. Кто о них поду­мает? Огрызкин, больше некому. Вы ж под землю лыжи навострили. А я справный, само то для хозяина. На свеженину он, конечно, не позарится. Ему тухлятину пода­вай. Не боись, Ракитон, — все рассчитано. Сейчас лето, пекло вон какое, махом спорчусь. Хочу даже Якудзу попросить, чтоб харакири мне своим мачете сделал. Кишки наружу — смрада больше. Кстати, ты не знаешь, зачем Якудза захватил сюда мачете? Где он тут лианы увидел? Блин, наберут из амазонских джунглей, а потом мучайся с ними!
  • Да заткнешься ты или нет? — бросил Ракитянский.
  • Это можно, — ответил Огрызкин. — Но под условие.
  • Говори уже.
  • До пояса в землю углубляемся, и довольно. Скоро солнце начнет садиться. При свете дня сдохнуть хочу... Ну, желательно.
  • Тогда рой в темпе, — сказал Ракитянский.

И работа закипела...

Когда могила была готова, Огрызкин походил по ней туда-сюда, придирчиво ос­мотрел каждый уголок, подтесал неровности на стенах, после чего заявил неприяте­лям, что не мешало бы устелить дно лапником. На вопрос Арийца Меньшого «За­чем?» последовало следующее объяснение: «Чтоб нам, сибирячкам, падать было мягче, если кое-кто не умеет отправлять на тот свет с первого выстрела и нуждается в контрольном».

Вражеское хмыканье. Прикручивание глушителей к оружию. Десять беззвучных одиночных. Падение с кедров шести бурундуков и четырех белок. Отпадение необ­ходимости в лапнике.

Пленных развязали. Заставили раздеться до пояса и встать возле могилы. Взяли на мушку.

  • Можете сказать последнее слово, русские, — произнес молодой главарь со шрамом.
  • Да хоть десять! — живо откликнулся болтун Огрызкин. — Кто с мечом к нам войдет, от меча и погибнет!.. Блин, как-то банально получилось. Так ниче ж в голо­ву не идет, меня первый раз расстреливают, опыта нет... Давайте по-простому лучше. Вы зря к нам пришли, парни, ой зря. Мы собственной стране ума пока дать не мо­жем, это правда. Но и вы у нас хозяйничать не будете. Никто не будет. Даже из бла­гих намерений. Ныне, присно и во веки веков. Аминь... Вот гляжу на вас — умные вроде ребята, языки знаете. На нашем без акцента лопочите. Ну не то чтоб там совсем чисто, зато по-своему прелестно. У вас акцент, как у наших инородцев: уд­муртов, бурятов, дагов, адыгов. Так вот согласитесь, хлопцы, для чего-то ж Россия раскинулись на полсвета. Уж наверно, Господь нам такую территорию не просто так отмерил. И вы сто процентов в курсе, что у нас нет Дня нападающего Отече­ства. Защитника только. Потому что чужая земля нам даром не нужна. Своей как дерьма за баней, устали отстаивать. И мы до родной земли — вот это крепко запом­ните! — страсть какие куркули. Последнюю рубашку с себя — пожалуйста, а почву — хрен... Вот не хотел говорить, но мы, чтоб вы знали, намеренно не развиваем до­рожное хозяйство и многое другое, чтоб враги погрязали в нашей грязи и многом другом. Препоны для супостатов в виде убитых трасс, никакущих коммуникаций и прочей инфраструктуры — это мы все специально, да. Это нацполитика такая, одобренная нашим народом еще при Вещем примерно Олеге. Не на сознательном, конечно, — на глубинном подсознательном уровне одобренная... В том же духе и про­должим. Да, верным путем идем. Так и продолжим, да.
  • Я протестую! — с искаженным от гнева лицом бросил Ракитянский. — Говори за себя!
  • О-о-о, — передразнил Огрызкин. — Протестует он... Тебе, мой лютый Лютер, отдельное слово предоставлено будет. А я с вражеского позволения свою речь про­должу. Так уж вышло, что не доведется мне послужить родной земле. Не говорю о великих делах, не до жиру сейчас — двор бы хоть подмести в Воронеже или, там, Уфе. Я бы вот ни сориночки не оставил. Подмел бы, вымыл и насухо вытер, чтоб без разводов, — сообщил Огрызкин, как будто кто-то другой, а вовсе не он только что говорил, что в грязи и разрухе спасение России. — Вот языком бы все вылизал.
  • Не переживай, Сережа, другие вылижут, — ободрил Буриков.
  • А я не хочу, чтоб другие! — вскипел Огрызкин. — Я сам хочу! Я эгоист, понят­но?!. А того, за кем вы, парни, охотитесь — вам не взять. Вы только первый кордон прошли, на авангард наткнулись, а дальше хана вам. Мы таежники и плохо знаем нужного вам человека, читали только о нем. Кто-то его любит. Кто-то нет. Но он наш соотечественник, понимаете? Сто пятьдесят миллионов встанут за него без раздумий. Не потому, что он такой уж прям хороший. Грехов хватает у него, как у всех. Наш он просто. А русские своих не сдают. И если кому-то и решать его судь­бу, то не вам, а нам. Потому как не ваш он слуга — наш. Спасибо за внимание, я кон­чил... Ты, Илья, что скажешь?
  • Добавить нечего, — ответил Буриков. — Ты про главное все сказал. Спасибо, брат, а то я очень волнуюсь. Мысли совсем повылетали.
  • Ну хоть про второстепенное скажи, про личное. Перед смертью разрешается.
  • Смеяться опять будешь.
  • Да будь я проклят, если заржу, — сказал Огрызкин. — И потомки мои до 5000 го­да. С потомками лишка хватил, согласен. Ну да ты меня понял.
  • А по секрету можно? — попросил Буриков.
  • Перед смертью все можно, брат, — заверил Огрызкин. — Тут ребята с поняти­ем собрались, последнее слово даже предоставляют, как в киношных сценариях. Лезь мне в ухо, не смущайся.
  • Сережа, я девочку ни разу не целовал, — прошептал в раковину Буриков. — Как это, интересно, девочку поцеловать?
  • Да никак, Ильюха! — громко сказал крупнейший специалист по поцелуям, толь­ко не практик, а теоретик. — Нашел из-за чего сердце рвать. Даже не бери в голову. Переход микробов из одной полости в другую. Разнос бацилл, и ниче более. Хожде­ние вирусов в пространстве. Что все эти амуры? Мороженое не попробуем — вот это я понимаю потеря!
  • Так грызли же мерзлую клюкву, — заметил Буриков. — То же мороженое. Натурпродукт.
  • А я вот с консервантами хочу! — воскликнул Огрызкин. — Блажь, понима­ешь, такая нашла. Точно на бабу беременную. Ладно, хорош болтать... Толя! Ска­жешь че напоследок?
  • Не, — ответил Ракитянский. — Последнее слово за мной останется.
  • За тобой? — удивился Буриков.
  • Со мной, я хотел сказать. Оговорился... Не за мной. Со мной. Ничего не хочу го­ворить, короче.
  • Дело хозяйское, — произнес Огрызкин. — Тогда будем прощаться, братья.

Попрощались. Обнялись. Троекратно поцеловались. Огрызкин попросил, чтобы

атеист Ракитянский и сомневающийся Буриков перекрестились — хотя бы из ува­жения к древнерусскому обычаю. Просьба была удовлетворена. Однако Огрызкина это не устроило. Он взял на себя роль священника и перекрестил друзей своей ру­кой, сказав, что знамения лишь тогда могут считаться действительными, когда их накладывает настоящий православный христианин. Такой, как он. Сергей Огрыз- кин. Погрузившийся в карцерные воды с головой три раза, как того требует обряд.

Замерли. Настроили взгляды: каждый — в соответствии со своим пониманием по­следних секунд перед встречей с неизвестностью.

Огрызкин твердо смотрел на врагов — в упор...

Ракитянский спокойно глядел поверх неприятельских голов — в бесконечную даль.

Буриков поднял единственный глаз к небу... То, что он увидел, поразило его. Не­сметная рать стояла в звонкой голубой вышине. При полном параде. С развернуты­ми, реявшими на ветру хоругвями и знаменами. Бесчисленные шеренги павших вои­нов всех времен. Богатыри Владимира Святого. Дружинники Александра Невского и Дмитрия Донского. Стрельцы Ивана Грозного. Ополченцы Минина и Пожарского. Петровские преображенцы и семеновцы. Гренадеры Суворова. Кирасиры Кутузова. Матросы Нахимова. Солдаты Брусилова. Бойцы Красной и Белой армий в соседних колоннах. Рядовые и генералы Финской и Великой Отечественной. Воины-интерна­ционалисты. Солдаты и офицеры всех чеченских кампаний...

  • Раздайсь! — услышал Буриков глас в поднебесье. — Принять пополнение!
  • Get ready (товьсь)! — прозвучала следом команда главаря коммандос. — Aim (цельсь)!
  • Стойте! — крикнул Ракитянский и бросился вперед. — Я проведу вас. Пример­но представляю квадрат. Четыре дня — и мы там! Нужный вам человек отдыхает в тайге неделю. Реже — полторы. Вертушка была сегодня.
  • Resign! — дал отбой главарь коммандос. — Не соврал. Твои слова совпадают с нашими данными.
  • Одумайся, Толя, — вытерев росяной пот со лба, сказал Буриков. — Не позорь нас. Одумайся, брат... Умоляю — не надо. Не надо!