• Не надо?!! — благим матом заорал Ракитянский. — Я жить хочу!!! Любить хочу!!! Детей!!! Я не хочу умирать!!! Непонятно за кого!!! Меня никто не спрашивал, ког­да в тайгу ребенком!!! Я не Маугли!!! Я человек!!! Человек, а не подопытный кролик!!!
  • Отродье ты, Ракита, а не человек, — спокойно пригвоздил Огрызкин. — Иуда твой апостол. А дерево — осина, а не кедр наш. Чтоб ты, с., на суку удавился.
  • А ты сам-то кто?!! — взревел Ракитянский. — Ты же.
  • Верблюд ноне, — сыграл на опережение Огрызкин, набрал слюну из носовых пазух и харкнул в стоявшего поодаль Ракитянского.

Промазал. Сплюнул от досады. Попал на берцы Бурикова. Присел. Вытер слюни перебинтованными пальцами. Выпрямился и... провел растопыренной пятерней по бритой голове, как будто зачесывал волосы назад. Это был условный знак между ним и Ракитянским, который они применяли с детства. Означал «продолжай, подыграю».

  • Иуда, значит? — заметив жест Огрызкина, процедил Ракитянский. — Автомат!

Ракитянскому дали, что просил. Но сначала приставили пистолет к его виску и взя­ли на прицел Бурикова и Огрызкина.

  • Ну! — сказал главарь с буквой Z на щеке и с силой вкрутил холодное дуло в ви­сок Ракитянского. — Тронул — ходи, как говорят шахматисты. Смерть товарищей — твой пропуск в жизнь и в наше доверие.
  • Стреляй, тварь! — увидев страшное сомнение в глазах Ракитянского, вскричал Огрызкин и опять провел пятерней по голове. — Ненавижу тебя! Власовец! Будь ты прок...

Пуля вмазалась в сердце Огрызкина, как раскочегаренная иномарка мажора в столб. Курсант полетел в яму. Вдогонку за ним с красной звездочкой во лбу пустил­ся Буриков. Якудза и Апач подошли к могиле и прошили лежавших на дне мертвых контрольными очередями.

  • Разбить лагерь! — скомандовал своим главарь десантников. — Выступаем ут­ром!.. А ты, — с брезгливостью сказал он Ракитянскому, — похорони бойцов. Для меня и моих людей было большой честью присутствовать при их гибели. Хорошо, что мы не осквернили руки. Кровь воинов не на нас.

.Шатена Ракитянского больше не было. Был пепельный блондин с лицом альби­носа. Он зарывал друзей руками, разминая каждый комок, отбрасывая в сторону кор­ни и редкие камни. Ему предложили саперную лопату, чтобы дело пошло быстрее, но он покачал головой. Настаивать не стали — пусть хоть всю ночь закапывает, ес­ли хочет. Закончив работу, Ракитянский обнял могилу, уткнулся лицом в землю и замер до утра. Юноша не спал. Он шептался с мертвыми братьями, как с живы­ми. Как дома после отбоя, когда они все, удобно расположившись на деревянных кроватях без матрасов и укрывшись пододеяльниками, обсуждали в комнате про­житый день и планы на завтра. Ракитянский не просил прощения за содеянное, по­тому что погибшие, где бы они сейчас ни находились, знали, почему он пошел на братоубийство...

На третий день марша, ближе к обеду, Ракитянского чуть не подвел вылезший из кустов огромный бурый медведь. Курсант поднял руку, чтобы шедшие за ним остановились, и отправился к зверю, стоявшему на четвереньках метрах в семи. Па­рень знал, что повел себя слишком смело для трусливого предателя, но другого вы­хода для себя не видел. Ракитянский решил, что оправдание своей внезапной отва­ге он придумает позже. Если выживет.

Курсант замер в метре от медведя и сделал то, что ни в коем случае делать не рекомендовалось: посмотрел хозяину в глаза. Это была игра ва-банк, которую мог себе позволить только уже не дороживший жизнью человек. У Ракитянского не сра­ботал даже инстинкт самосохранения. Пульс не только не участился — он стал ус­покаиваться, так как юноша остановился после изнурительного марша в темпе, ко­торый викинги называли волчьим шагом вестфольдинга.

  • Ми-иша-а-а, — баюкающим голосом прошептал Ракитянский, надеясь на то, что родился под звездой, которую Огрызкин называл борзой. — Ми-и-ш, пропусти нас... Заломаешь меня, еще пару-тройку, а остальные тебя того. Это смелые и мет­кие люди, Миша... Оставшиеся в живых будут рыскать по округе и найдут нужно­го им человека. Это нельзя, Миш, это нельзя... Дай мне довести их до ума. Всех. Умоляю... Сейчас я заговорю во весь голос. Ты медленно развернешься и побе­жишь. И не вздумай вставать на задние, ты уже на прицеле. Я знаю, ты все сдела­ешь правильно. Ты послушный медведь... Винни! — весело крикнул Ракитянский и готов был поклясться, что в этот самый момент медведь подмигнул ему. — Ты, ду­маю, иль не ты?! Ах ты, разбойник косолапый! А мы-то думали, куда он делся?! — Ракитянский обернулся к врагам. — Год как ищем, а он вон где! — Поворот к медве­дю. — А ну вали! Давай, давай! А то получишь под зад! Как от Похабова!

Зверь оскалился, медленно, как танковая башня, развернулся, оглянулся на Ра- китянского, словно спрашивая, «точно ли проваливать?», и, услышав «вали, вали!», неуклюже припустил по своим медвежьим делам.

Утром следующего дня Ракитянский достал из вещмешка дневник, который вел много лет, и начал делать записи. Это увидел главарь коммандос и подошел к пленному.

  • Что калякаешь, Кристофер Робин? — прозвучал вопрос.
  • Заговор от лешака и кикиморы, — ответил Ракитянский. — Дошел до нас от славян, жителей глухих лесов — дреговичей. Сегодня ночью войдем на территорию темной тайги — в Гиблую Падь. Жуткие болота. Предпочел бы их обойти, но никак. Это самый короткий путь к пункту назначения. Нам не пройти через страшные ме­ста без древнего, как сама земля, заговора. Хочу, чтоб твои ребята переписали его и читали. Вслух. Беспрерывно.
  • А больше ты ничего не хочешь? — ухмыльнулся главарь коммандос. — Вы точно варвары. Верите во всякую чушь. Одно не могу понять: откуда у таких дика­рей может быть такой балет?
  • Откуда?.. От мертвого верблюда, который плюнул мне в лицо на расстреле.
  • Здесь не на русском, — посмотрев в дневник, сказал главарь. — Буквы те, да не те. Я ничего не понимаю, хотя свободно владею вашим языком.
  • Так заговор на старославянском, — объяснил Ракитянский. — Перевод на со­временный делать нельзя: слова утратят силу. Как закончу текст, напишу транскрип­цию. Твои люди должны все переписать и повторять в пути, как мантру. Чтоб я слы­шал. А иначе.
  • Что иначе? — спросил главарь.
  • А иначе дальше я не ходок, — поставил условие Ракитянский. — Хоть че со мной делайте. Хоть расстреливайте. Боюсь темной тайги пуще смерти.
  • Ты ненормальный. Вы все ненормальные. Crazy!
  • Я не услышал ответ.
  • Ладно, пиши.

Запись в адаптированном переводе со старославянского на современный рус­ский гласила:

Никогда не приходите в страну гипербореев с оружием. Ее жители не оста­новятся ни перед чем, чтобы уничтожить врага. Сейчас впереди нас идет человек, который отдал на заклание родных братьев. Он застрелил их собственной рукой и не жалеет об этом. По его твердому убеждению, иначе было нельзя. Он все рас­считал.