Грохочет выстрел! И в единый миг сдувает с диких снежных пустынь их божественное спокойствие — как простой бумаж­ный обрывок.

Из ружейного дула вырывается огненный сноп.

Взрыв пороха горланит:

СЛУШАЙТЕ ЧЕЛОВЕКА!!

Лиса, жалобно вякнув, подбрасывается в воздух,..

Сьера Бальдур с трудом поднимается на ноги.

Перед глазами, ярко вспыхивая, плавают фиолетовые солнца, в ушах оглушительно звенит. Ноги после долгого ле­жания в снегу затекли, но жизненная влага тут же устреми­лась по телу, как только он задвигался.

Священник ковыляет к камню и смотрит на лису. Все вер­но, там она и лежит — дохлее не бывает. Опустившись на ле­вое колено, он берет ее за пушистый хвост: на вид вроде це­лая — кой-какая ценность в ней есть.

Он встает с колена и запихивает лисицу себе за пазуху.

 

 

 

Самая высокая вершина в горах Аусхеймар называется Вос­точный пик. На этом развернутом к западу пике есть острый как бритва скальный карниз. Он называется южным, хотя на самом деле смотрит на юго-юго-запад. Когда вьюжит с севе­ро-востока, на южной стороне того карниза образуется ужа­сающих размеров снежный нарост, свисающий почти до са­мого подножия пика.

Как раз там, на склоне у подножия Восточного пика, и сто­ял сьера Бальдур, держа в левой руке ружье, а правую по запя­стье засунув за борт куртки — ну, вылитый Наполеон в пустыне.

Вот тут-то горный пик и откликнулся на его выстрел.

 

Свисающий с карниза снежный нанос разломился ровно по се­редине с таким оглушительным хлопком, что внизу, где стоял священник, столбом поднялась снежная пыль. Она проглоти­ла его в себя, со всех сторон закрыв видимость, а отломившая­ся нижняя часть гигантского наноса заскользила вниз по скло­ну, по пути прихватив с собой и святого отца.

Он кувыркался под уклон, вертясь колесом и приземля­ясь поочередно то на руку, то на ногу — без единой передыш­ки, и потерял при этом и меховую шапку, и ружье. Так кру­тило его довольно долго, пока он, наконец, не попал на землю одновременно обеими ногами. Тут ему удалось ка­кое-то время противостоять лавине, но потом она снова сби­ла его с ног, и после этого он уже находился попеременно то сверху, то в толще лавины, иногда — наполовину, а чаще — весь целиком.

Так и летел сьера Бальдур. Во все это время он пребывал в здравом соображении и ни разу надолго весь целиком под снегом не оставался.

Метров через двести вниз по склону лавина остановилась — как раз на выступавшей на склоне горной чаше, что называ­лась троном Фрейи. Под отвесом этой чаши начинался очень крутой спуск под названием Киннар, и он уже стреми­тельно сбегал до самого низа, до самой подошвы ледника.

Сьера Бальдур какое-то время не шевелился, приходя в се­бя после такого путешествия. Он слегка запыхался и покаш­ливал — во время полета ему было толком не вздохнуть. Одна­ко и сейчас набрать в грудь воздуха не получалось — лавина плотно сдавила его со всех сторон. Священник был полно­стью погребен под снегом, наружу торчали только голова и правое плечо. Он попытался поворочаться, но получилось лишь подвигать правой ступней и слегка приподнять плечо. Он чувствовал боль в левом бедре и заключил, что оно повре­ждено, так как нога ниже бедра онемела.

А погода была наичудеснейшая: на небе — редкие облака, с юга нежно веял легкий ветерок, а над пустынными снежными просторами парило зимнее солнце — жирное и краснолицее, как желток в вороньем яйце. Эта тишь прилетела сюда на крыльях вчерашней бури.

Вдруг по снегу пробежала тень, и через мгновение неподалеку от сьеры Бальдура приземлился ворон. Склонив на бок голову, он разглядывал застрявшего в снежной ловушке человека. Свя­щенник тряхнул головой и зашикал, отгоняя незваного гостя:

Кыш, кыш отсюда! Непригожий ты, ищейка Одина[1]!

Но ворон был послушен не больше обычного. Он покар- | кал, подзывая своего тезку, и, когда сьера Бальдур снова взглянул, птиц уже было две. Они вперевалку расхаживали взад и вперед и точили клювы, а в перерывах между этим вы­тягивали к человеку шеи и разражались отвратительной стервятничьей распевкой:

Карр! Карр!..

Так, попрыгивая в его направлении, они мало-помалу при­ближались и явно предвкушали поживу. Когда же ворон по­крупнее ухватил клювом шарф сьеры Бальдура и принялся выдирать из него пряжу, священник понял, что пришло вре­мя вызволять себя из этого утеснения. После долгих торгов и препирательств с лавиной ему удалось выспорить у нее и ос­вободить правую ногу, а чуть погодя снег отпустил и руку.

Пробарахтавшись порядочное время, большая часть кото­рого ушла на то, чтобы швырянием снежков и угрозами дер­жать воронье в отдалении, он, наконец, выполз из своей бе­лоснежной могилы.

* * *

Сьера Бальдур выбрался на поверхность, однако полностью от снега еще не избавился. Пока лавина несла его с собой, снег на­бился между одежек и даже под них — на голое тело, и теперь, подтаяв, заструился по коже леденящими ручейками: из-под подмышек, по груди, по спине и дальше вниз — в обувку.

Священник тихо порыкивал, пока вода согревалась на его избитом лавиной теле.

Он принялся обдумывать дорогу домой. Похоже, ему нужно было держаться скального пояса, следуя на запад — до самой расселины... Или отправиться в противоположном направле­нии и попробовать пройти вдоль реки Мьядарау... Или...

Из-за птичьего гвалта святому отцу не удавалось удержать в голове ни единой целехонькой мысли. 

 

 

 

 

  1. Фрейи - в скандинавской мифологии богиня плодородия, любви и кра­соты.

Вороны слонялись вокруг, корчась от голода, перекатывались на спину, каркали и колошматили по мерзлому насту крыльями.

Сьера Бальдур пригрозил им кулаком и заорал:

— Да заткнитесь вы, или я отпалю вам ваши чертовы бошки!        

Слуги, жившие в его хуторском доме в Дальботн, знали та­кое средство от головной боли: они сжигали в котелке воро­нью голову, смешивали пепел с крепким щелоком, а мешани­ну затем намазывали на больное место и держали до тех пор, пока боль не утихала.

Как ни странно, на этот раз воронья парочка послушалась. Птицы вдруг враз замолкли, подпрыгнув, поднялись со снеж­ного поля и легко, ни разу не взмахнув крыльями, слетели с края горной чаши. Там их подхватил воздушный поток и ув­лек за собой в голубую высь.

Вот теперь они были красивые.

Сьера Бальдур энергично прохаркался, собираясь плюнуть вслед воронью, но прежде чем он успел избавиться от плевка, вверху над ним послышался низкий свистящий звук. Быстро оглянувшись через плечо, священник обшарил взглядом Вос­точный пик: теперь оттуда исчезла уже и верхняя половина снежного наноса.

В это же мгновение исчезнувший с карниза нанос явился к сьере Бальдуру на свидание. Треснув священника в спину, лавина столкнула его с выступавшей на склоне каменной ча­ши. Падая, он проехался головой по острой кромке чаши, и та, задрав на макушку вязаную балаклаву, отхватила от его упитанного затылка порядочный кусок мяса.

Во время падения сьера Бальдур успел подумать, что, воз­можно, меньше повредится, если тело его будет совершенно расслаблено. Когда же он, наконец, долетел до Киннар, то лишь на самую малость замер на месте, а потом понесся с лавиной вниз по крутому склону, вдвое быстрее прежнего, и теперь — го­ловой вперед. Подумав, что, видимо, пришел его последний час и что надо бы хоть как-то воспротивиться судьбе, он старался все время держать голову поверх лавины, высовывая ее из сне­га, насколько это было возможно.

Ему казалось, будто вокруг бушует буря. Других неудобств он не испытывал. Пока не стало трудно дышать...

* * 4*

Чуть погодя адская скачка вниз по мерзлому склону закончи­лась. Это случилось, когда лавина, долетев до земли, вздыбилась, как морская волна у скалистого берега и, пробив леднико­вую морену, со всего маху всадила священника в оказавшийся в том месте грот в форме чуть удлиненной ниши, образовавший­ся там под конец ледниковой эры, когда ползучий ледник, на­хлобучившись на каменное основание, выволок из него тридца­тиметровую цельную глыбу.

Другими словами, сьера Бальдур очутился в пещере под ледником. А вход в нее, навалившись всей своей тяжестью, плотно запечатала снежная лавина.

Сьера Бальдур лежал в снегу на спине. Его правая нога торча­ла прямо вверх — где-то на метр выше головы, а левая была согнута в колене. Левая рука была тоже согнута и мирно по­коилась на животе, а правая была как-то странно вывернута в сторону — ее тянула соскочившая с плеча и закрутившаяся во круг локтя кожаная лямка сумки.

Не все было в порядке со священником, однако это его ни­чуть не беспокоило — он был без сознания.

А ему бы сейчас впору порадоваться, как хорошо он был одет в дорогу. На охоту сьеру Бальдура собирала его мать, Науль Вал- димарсдоттир. На нем было нижнее белье из домотканого сук­на — такого плотного, что, если его поставить, оно могло само стоять, нательная сорочка из заячьей шерсти, две вязаные коф­ты: одна потоньше, другая щ теплющая, датские штаны, три па­ры вязаных носков и башмаки из тюленьей кожи с мехом. По­верх всего этого он также был одет в кожаные штаны и двубортную кожаную куртку с пуговицами из китовой кости. Но самое главное — Науль снарядила своего сыночка собственно­ручно связанным ею шарфом. Маскируясь от лисы, он повязал его себе на голову и благодаря такой экипировке потерял в пер вой лавине только сидевшую поверх шарфа немецкой работы шапку из козлиной кожи, а во втором заезде шарф удержал на его голове балаклаву, хоть и задранную теперь на макушку.

За пазухой у священника, на его груди, лежала злополуч­ная лиса.

Вдруг позади человека открывается скала. В проеме появляету ся молодица — в одних только вязаных голубых подштанниках и в красной с кисточкой шапочке. Взяв пастора за руку, она за­водит его в низкую залу. Посреди залы стоит колодец, а по во­де плавают, но не тонут, свинцовые дробины, так что вся по­верхность серая от дробинных зернышек.

 

 Молодица указывает на колодец и молвит:

— Это колодец жизни...

Сьера Бальдур заворочался и очнулся. Сквозь лед в камен­ную каморку сочилась тусклая синева, и при такой подсветке он смог различить свое окружение. Стена, у которой он лежал, вы­ходила, по всей видимости, на восток. Левой ногой, будучи в беспамятстве, он слегка растолкал от себя снег, но правая так и торчала вверх, намертво застряв в лавинном сугробе. Он не мог ни сесть, ни повернуться, и как он ни бился — освободиться ему не удавалось.

Сьера Бальдур быстро ослабел от этих усилий, на него на­валилась тяжелая дрема, и он снова провалился в забытье.

 

Священнику показалось, что он всего лишь моргнул, однако, когда он встрепенулся, испуганный громким всплеском, с ка­ким его правая нога шлепнулась в лужу подтаявшего снега, то увидел, что в ледяном глазу пещерной пасти переливалась са­мая настоящая радуга. Он был в полном недоумении, откуда могли взяться все эти цвета, однако предположил, что снару­жи, видимо, была ночь, и сюда из Аусхеймар пожаловали сест­рички-северные сияния, чтобы специально поприветствовать своего старого приятеля — его, Бальдура Скуггасона. Пастору подумалось, что это было очень мило с их стороны.

Его начал пробирать озноб; он попробовал подвигаться, и ему снова стало тепло. В' продолжение ночи он то и дело за­сыпал, а в промежутках Шевелился. Однако слишком не усердствовал — чтобы не переутомляться. Лямка сумки все сильнее тянула его правую руку, но ему было не дотянуться до ножа на ремне, чтобы ее разрезать.

Священник знал, что прожить в снегу можно долго, одна­ко понимал он и то, что ледник был слишком уж холодным одеялом. Оставалось надеяться только на то, что он в конце концов “вытает” из снега, уже начинавшего потихоньку во­круг него влажнеть,

Это был вечер второго дня.

 

К следующему утру тепло от телесной машины сьеры Бальду­ра изрядно потрудилось над снегом под его головой и у левой руки. Он был в достаточном сознании, чуть-чуть приподнял­ся на локте и заметил, что снег на том месте, где была вмяти­на от его головы, потемнел. При виде этого у него заныло в затылке. Сияв рукавицу, он протянул руку и потрогал голову

 

ше выпячивался мясистый затылок, теперь появился как 6и второй рот.

Хорошенько все это ощупав, он посмотрел на руку. Она бы­ла в крови, показавшейся в обманчивом свете пещеры чер­ной. Святой отец облизал кровь с пальцев — ничто съедобное не должно пропасть даром. Затем приложил к ране рукавицу и плотно примотал ее шарфом.

И провалился в глубокий сон.

* * *

Наступал вечер. Стемнело не мало-помалу, а как-то сразу, и в единый момент навалилась сплошная кромешная тьма.

В полночь или около того сьера Бальдур почувствовал, что снег уже порядочно повлажнел, а к утру четвертого дня вокруг священника так растаяло, что ему удалось расстегнуть ремень, достать нож и перерезать лямку, так терзавшую его руку. Он сел и подтянул к себе сумку. Там у него имелся остав­шийся с давеча провиант — сушеная голова трески.

А сушеная голова трески — это вам не просто пища настоя­щего джентльмена, это целый дивертисмент! Соскребая с рыб­ной головы мякоть и на кончике ножа отправляя ее в рот, ста­раясь при этом жевать как можно медленнее— еды должно было хватить надолго — святой отец развлекал себя названиями каждой кости головы и каждого кусочка мякоти на ней:

Это — челюсть, тут кусочек челюстной... это— плечико, тут кусочек плечевой... это — косточка подушечная, тут кусочек подушечный... это — темечко, тут кусочек теменной... это — нёб- ко, тут кусочек нёбный... это — скулка, тут кусочек скульный... это — затылочек, тут кусочек затылочный... это — лобик, тут ку­сочек лобный... Вот и косточки все... на этой старой голове...

Священник вдруг прыснул. Он представил себе свою мать, старую каргу, с рыбной костью на сморщенной нижней губе и шамкающей:

Мой кусочек, мой кусочек...

Сьера Бальдур был не в силах сдерживать веселье. Он схватился за живот и захохотал. Он хохотал, пока не застонал от хохота. Он стонал от хохота, пока не заплакал. Он плакал, и плач его был горестным. Да, он горько плакал над прокля­той судьбой, что оставила его одного-одинешенька и что не с кем ему разделить то удовольствие, какое бывает человеку от сухой тресковой головы.

 

* * *

На пятый день сидения под ледником у священника появи­лись опасения за свой рассудок. Тогда он предпринял то, что

загнанному в угол исландцу было наиболее естествен­ней а именно: декламировать стихи, баллады и римы, петь их самому себе — громко и внятно, а когда те все выйдут, то и псалмы вспомнить. Это средство было старинное и верное, понадобись человеку остаться в здравом уме.

Сьера Балъдур добросовестно взялся за программу: он пел и декламировал все, что знал, и даже Давидовы псалмы. Когда же у него не осталось ничего, кроме Йохумссоновского “великого бума” и нескольких шутливых стишков его коллеги Гисли Тораренсена, а сьере Бальдуру хотелось пропустить и то и другое и лучше начать все с начала, он с удивлением обнаружbл, что все, до сей минуты слетевшее с его губ, будто стерлось из его памяти. Там не осталось ни буквы.

Он тут же решил проверить, так ли это было на самом де­ле: на едином дыхании прогремел все куплеты Йохумссонов­ского гимна, и представьте: по окончании декламации он уже не помнил из того ни звука!

Так очередь дошла до стишков съеры Гисли Тораренсена.

 

Памятка в лавку

Бумагу, чернила, ручку и лак, перец, камфору, табак, забор, наковальню, для окон стекло, ром, имбирь, дорогое вино, изюм, чернослив, бечеву из пеньки, сто фунтов кофе, лён и крючки можно купить, коли есть в том нужда, в деревне, в лавке у Торгримеена.

В лавку пойдет и моя жена, водки бутыль купит она, чайник, мыло, из шелка платок, тарелок шесть штук и ночной горшок, гребней, лоскутьев и мишуры купит для тела она и души.

Я думаю, если бы только могла, купила б и лавочника она.

* **

Стишок зудел у человека в голове безостановочно " как Mvx-xa под стаканом — б-без м-мал-ейтей в-возмож-жности тому сопротивляться. Е-ему было х-холодно и жа-жарко одно- временно, он п-п-пылал от х-холода и к-коченел от жа-жара. Изо всех сил он с-с-старался вспомнить д-другие истории, д-другие с-стихи, но все ис-спарилось из его н-напрочь за-за- мор-оженной п-памяти, а в лихорадящем м-мозгу с-с-стучало:

Ай-яй, ай-яй-яй, к-какой п-позор — п-п-помереть с этим д-дур-рацким З'Закупочным листом на г-губах.

Так д-думал с-священник. Он к-крепко с-стиснул губы, что-обы его п-п-посмертными словами не стали, н-например, “сто фунтов кофе”. И ему б-было все равно, что п-по п-прав- де-то говоря, не б-было других с-с-свидетелей его с-смертного часа, к-кроме “эС Тэ” (с-святой т-троицы). И лишь на м-мгно- вение п-пастору стало жа-жалко себя, и он п-прошептал в тем­ноту:

Эта n-проклятая д-дыра!

Вдруг он почувствовал себя намного лучше.

Он закрыл глаза.

И стал ждать смерти,,.

— Э-эй! Сьера Бальдур! Бальдур Скуггасон! Ау!

Крики, долетевшие до ушей умирающего человека, доно­сились будто из китового чрева — голос был приглушен, а от­даленность делала его даже слегка визгливым: "

Ау! Сьера Бальдур! Ау!

С пастора в единый миг слетела присмертная леность:

Э-э-эй! Я здесь! Ау-у-у!

Он резко затих и замер в ожидании ответа.

Эй! Ау!

Сьера Бальдур сорвал с себя шапку и повернулся правым ухом к мертвенно-бледной Ледяной стене, но ничего не услы­шал, он повернулся левым ухом — ни звучочка!

Э-эй! Здесь, внизу! Человек здесь, внизу!!

Он кричал и взывал, а затем весь превращался в слух, дви­гаясь сверх осторожно, чтобы хруст его кожаной одежды не заглушал звуков извне.

Ну вот! Так и есть! Приближается! Кто-то аукал тонень­ким голоском:

Ayyl Ты там? Ау!

И священник завопил изо всех своих душевных сил:

АУ! ЗДЕСЬ Я! АУ-У-У!!

* * *

— Эй, ты что, оглушить меня собрался?

Сердце пастора трепыхнулось в холостом ударе. Вопро­шающий был не какой-то там спасатель снаружи пещеры,

 

нет, бесстыжий спрашивальщик находился н пещере рядом с ним, и не просто рядом е ним, а на нем самбм или, вернее сказать: у него за пазухой.

Священник взвизгнул от ужаса, когда лисица заерзала у него на груди. Забившись на своем ледовом лежбище, он с такой  силой рванул с себя кожаную куртку, что китовой кости пуго­вицы поотлетали от нее и сгинули. Это было великой поте­рей, потому как искусной работы пуговицы эти сводный брат сьеры Бальдура, Харальдур, собственноручно выстругал и по­дарил ему в день конфирмации.

А лиса, выпрыгнув из-за пазухи священника и покрутив­шись вокруг себя, уселась на пещерном полу и принялась вы­лизывать свою шерстку — ну чисто домашний кот.

* * *

Священник быстро оправился от удара — не зря ученый бого­слов. В нем вдруг проснулся натуралист, и он наблюдал за по­ведением животного с любопытством исследователя.

Для пролежавшей шесть суток дохлой лисица выглядела чертовски шустрой. Было уморительно смотреть, как она над собой усердствовала — то вылизывала из шерсти кровавые сгустки, то буравила носом и что-то выкусывала, словно из­бавлялась к Судному дню от блох.

Наблюдатель-натуралист прищурил глаз:

— Нет, ну ты посмотри на эту тварюгу! Фу! — и он шлепнул себя по ляжке. — А? Сама себя кровососит!

Тогда лисица выплюнула первую дробину. Та стукнулась свя­щеннику в щеку, он громко ойкнул и чертыхнулся, но самка будто его и не замечала. Она продолжала охорашиваться, вы­чищая из своей плоти все, что доставил туда ружейный заряд. Окровавленные дробины разлетались по пещере, рикошетя и выбивая из камней искры.

Пастору пришлось всему сосредоточиться, чтобы не по­пасть под обстрел свинцовыми дробинами, звеневшими во­круг него, как комариный рой.

Затем лисица взялась расхаживать: взад-вперед, туда-обрат­но, вокруг да около. Священник не шевелился на своем месте, сидел, тихонько сложив на коленях руки и избегая смотреть зверьку в глаза — лисица выглядела нервной и непредсказуе­мой. И он просто сидел и годал.

На рассвете следующего дня лиса, наконец, остановилась и спросила:

 

Ну, отче, чем бы нам теперь заняться?

Мы можем подискутировать, — осторожно предложил священник.

И о нем же мы можем дискутировать? — спросила лисица.

Об электричестве! — бухнул священник.

Та уставилась на него, как на идиота:

Ты и вправду думаешь, что дикий горный зверь что-то смыслит в электричестве? Ну ты даешь!

Однако сьере Бальдуру уж очень хотелось настоять на сво­ем, и он предложил самке отгадать загадку: если отгадает, то может сама выбирать предмет для дискуссии, а нет — то и бу­дут они дискутировать Об электричестве. Лисица поддалась:

Ладно, загадывай...

* * *

— Хоть плотью я не наделен, но с громким звуком я рожден!

Лисица задумалась — уж слишком надолго, как показалось священнику, но ой не сказал ни слова — не осмелился ее вспуг­нуть. И та, наконец, сдалась.

Сдаешься? — священник засмеялся над глупостью зве­ря. -Это ж пердёж!

И он себе в подтверждение выпустил газ.

Чего и следовало ожидать! — сухо констатировала лиси­ца. — Ну, давай уж, валяй об этом своем электричестве.

 

По-правильному дискуссия об электричестве должна была со­стояться в другом месте — куда поблагородней этой каменной дыры в ледниковой заднице. Дела обстояли так, что сьера Бальдур был ангажирован в Рейкьявик держать речь о предме­те своего интереса на объявленном и открытом собрании. Там он намеревался оспорить какого-то канадского исландца, приехавшего проповедовать своим бывшим соотечественни­кам благую весть Эдисона. Если бы лавина не прихватила его с собой, то святой отец добрался бы до своего дома на хуторе Дальботн уже на следующее утро после лисьей охоты. Дома он бы наложил завершающие штрихи на свою речь, а по проше­ствии еще четырех дней, в полдень 15 января, прибыл бы в град стольный, где вечером того же дня подтер бы себе задни­цу своими оппонентами. По всем подсчетам собрание состоя­лось три дня назад, так что препирательства с лисицей были в какой-то степени компенсацией его потере.

Итак, священник принялся излагать зверю свои религиоз­ные взгляды, а против электричества у него были аргументы как раз теологического свойства. Взгляды эти были самые

 

что ни на есть новоеовременнейшие, потому что сьера Балъ- Дур Скуггасон верил в Бога материального, из самого себя со­творенного, и что был тот и видим, и осязаем. (“Сравни: Что человеку снег, то Господу дождик”).,.

Священник, следовательно, никак не мог согласиться с тем, что электричество, возникающее от трения мельчайших частиц мироздания, тех самых, из которых составлено само божественное недро, будет проведено по проводам и кабелям куда попало, на всякие фабрики, где будут им пользоваться для толкания машин, выплевывающих из себя, например, мясные котлеты. Ну или какую-нибудь там горчицу.

И что же на это ответила лиса?

А лиса решила оспорить святого отца его же аргументами:

Но если электричество есть матерьял строительный вселенной, а свет — проявление оного (“Сравни: как в первой книге Моисеевой”), то и выходит, что сам Бог есть существо из света. Хотя мы, может, и не видим этого невооружен- ным-то взглядом, как обстоит, например, с этой черной ска­лой, что нас здесь окружает... Да... И разве нельзя тогда ска­зать, что на самом-то деле существует лишь одна всемировая церковная миссия — это провести Бога по электропроводам в дома и даже осветить им целые города — ne pas[2]?

Она вопрошающе посмотрела на священника, но тот мол­чал. Тогда самка решила пришпилить свой аргумент получше:

Распространение электроэнергии должно быть весьма угодно церкви и ее служителям, раз это сам Всевышний сияет в лампочках!

Сьера Бальдур опять ничего не ответил. Означало ли это, что она приперла его к стенке? Вовсе нет! Лисица не заметила, что, пока она говорила, священник вытащил из чехла нож и спрятал его в той руке, которая была поближе к пещерной стене.

Затем он ласково спросил:

А что, голубушка, ты полагаешь, сияние из этих твоих элек­тролампочек способно проникнуть в душу человеческую?

И прежде чем она успела ему ответить, сьера Бальдур од­ним махом по рукоять вонзил в грудь лисицы нож.

Он приподнял лису на лезвии ножа и заглянул в ее потускнев­шие глаза. Зрачки подернулись пленкой, словно горные озерка в первые зимиие заморозки: наконец-то она сдохла по-настоящему.

Лисье тело безжизненно свисало вниз, и сьера Бальдур заметил, как ее шкура странно отставала от мяса. Так обычно бывает с заговоренным зверьем, а еще с той ночи, когда она играла с его рассудком, разделясь на четыре разные лисы, он заподозрил, что так оно и есть — она вредительница, подос­ланная ему чьим-то колдовством. Однако же хитрая уловка священника заманить ее в разговор сработала. Тот, кто заго­ворил лисицу, поступил неосторожно — слишком много от са­мого себя вложил в нее и нечаянно через нее “проговорился”. Французское словечко, оброненное лисой в конце аргумен­тов о светогороде, выдало ее с головой. И у священника те­перь не осталось ни малейшего сомнения — он точно знал, кто наслал на него эту чертову шельму.

Все признаки указывали на то, что лисицу против сьеры Бальдура заговорил его собственный старший брат Валди, или Валдимар Скуггасон, — придурок-префект из Фьорда. Этот выскочка так и не смог простить сьере Бальдуру то, что, овдовев, их мать Науль пожелала жить в доме сына-священни- ка, забрав с собой и все отцовское наследство — само собра­ние псалтырей старого Скугги Харальдссона[3] из Сёйрар! Да, она не посмотрела на то, что ее Бальдур по заграницам не ез­дил и все свое образование получил в исландской семинарии.

 * * *

Снимая с лисы шкуру, священник обдумывал месть брату Вал­ди. Уложив зверька спиной кверху, он разрезал шкуру вдоль хребта — от шеи до самого хвоста: “Уж он у меня за это попла­тится!”. Сьера Бальдур сунул обе руки по бокам тушки, пропи­хивая пальцы между мясом и шкурой и стараясь оставлять жир на шкуре: “Я подам на него в верховный суд за покушенье на убийство!”. Подрезав кругом шкуру по самому концу лись­их лап, священник вытолкнул из кожи переломленные в сус­тавах лапы зверька, а потом, протиснув указательный палец под кожу на лисьей морде, ногтем отодрал от черепа нос: “Проклятый фанфарон! Ты попадешь у меня на виселицу!”. И он тянул, скоблил и дергал до тех пор, пока не оторвал зверь­ка от его бурой шубки.

 

[1] В скандинавской мифологии верховного бога Седина всегда сопровождав

[2] Не Ч’ак ли? ('nMabc. фра-Щ.)

[3] Исландцы в большинстве своем вместо фамилий пользуются патронима- ми (отчествами), следовательно, сыновья Скугги носят фамилию Скуггасон, а отца самого Скугги звали Харальдур, и поэтому его патроним —