ДИВИТЕЛЬНО, как полярные бурые лисы порой похо­дят на камни. Бывает, приляжет зимой такая чертовка у  какого валуна, и невозможно отличить, где там зверь, а где камень. Да уж, эти куда хитрее, чем белошерстые, что веч­но или тень отбрасывают, или желтеют на белом снегу.

И вот затаилась полярная бурая самка, крепко прижав­шись к своему камешку и давая поземке припорошить себя с подветренной стороны. Она развернулась к ветру задком, свернулась колечком, уткнула нос под бедро и призакрыла глаза так, что между веками едва-едва угадываются зрачки. Та­ким манером наблюдает она за человеком, что не сдвинулся с места с той самой минуты, как улегся под снежным наносом здесь, высоко в горах Аусхеймар, — уже почти восемнадцать часов назад. Его так замело снегом, что теперь он смахивает на простой обломок старых развалин. И зверьку нужно поста­раться не забыть, что человек этот — охотник.

 

Он начал свою охоту далеко отсюда — от хутора Дальботн. Небо было чистое, а рассвет — самый сумрачный, какой толы ко бывает зимой. Человек на лыжах пересек заснеженный луг и взял курс на север, вдоль горной гряды Аусар, к скале Лит- ла-Бьярг — там еще не намело сугробов.

Добравшись до подножия, он заметил, что наверху, на греб­не, что-то шевелится. Пошарив под одеждой, достал подзорную трубу, разложил ее и приставил к глазу, что видел получше.

Ну да, так оно и было — там копошилась одна плутовка.

Лиса, казалось, не догадывалась об опасности. Судя по повад­кам, она искала себе съестного и действовала потому неторо­пливо и вдумчиво — ничто другое не занимало ее мысли.

Человек присмотрелся к ней повнимательней.

Он попытался полностью сосредоточиться на ней, как бы стараясь предугадать, в какую сторону она направится, закон­чив свои дела на гребне. Вдруг, ни с того ни с сего, лисица бросилась наутек, и у человека не было ни малейшего поня­тия, с чего бы? Ее будто в мгновение охватил сильнейший страх, хотя о близости человека она догадаться не могла — во всяком случае, обычным путем.

Единственным объяснением могло быть только появив­шееся у нее предчувствие о его намерениях:

Здесь рядом — человек с охотой на уме.

Человек поднялся вверх по склону. Чтобы легче было опять найти лисицу, он старался удержать в голове ее четкий образ: вот несется она во весь дух по снежному насту, точно оперен­ная стрела...

На гребне он осмотрел оставленные лисой следы. Боль­шим и указательным пальцами измерил между ними расстоя­ние: зверь, похоже, крупный. В приставшей к ладони снеж­ной крошке блестела шерстинка. Цвет ни с чем не спутаешь — это была полярная бурая.

На западе — облачные перья.

Похоже, идет буря.

Лисицы нигде нет.

Лисий след был четким — насколько хватало глаз.

Человек шел бодрым шагом, ветер дул ему в спину, но те­перь не имело значения, почует лисица его запах или нет — она знала, что он ее преследует.

Время от времени он останавливался и осматривался, пользовался прежним методом, изо всей силы сосредоточи­ваясь на одной цели: просчитать, по какому пути она бежит и где он сможет подобраться к ней на выстрел.

Неожиданно ему будто кто-то сказал: “Лисица бежит рав­ниной на север. Вот она резко свернула на восток, а там непо­далеку пустошь, сплошные камни — есть где спрятаться буро-шерстой коротконожке”.       ..

Может, лисица переосторожничала? Только и думала, что

1                     *                                                                          '                                         

об опасности — и тем самым нечаянно допустила его в свои размышления? Забыла проследить за тем, чтобы держать его на расстоянии?

А может, она нарочно внушила ему эту мысль?

На пустоши было морозно, ветер холодил щеку. Заметив к се­веру от себя бурый комочек, человек присел и затаился.

Спустя некоторое время комочек зашевелился, а потом с камней на лапы поднялась лисица.

Ну да! Она и есть!

Это был редкостный зверь — землисто-черная на вид, гус­тошерстая, с огромным пушистым хвостом и видимо чертов­ски нервная. Резкими частыми прыжками она заскакала с пус­тоши прочь.

Человек рванулся за ней.

И все произошло именно так, как он и предполагал: лиса метила прямо в поднятое ветром снежное облако. Прежде чем пурга проглотила ее, лисица на миг остановилась и огля­нулась на человека.

И опять сорвалась с места — только ее и видели.

В воздухе свистело и выло.

Рядом с человеком пронеслась куропатка — ее тащило вет­ром. За ней проследовал сокол, летел высоко, уверенно и ров­но взмахивая крыльями.

Отвернувшись от налетающих порывов, человек поплот­нее укутал шарфом шею и, чтобы сумка получше прилегла к бедру, трижды обмотал ее лямку вокруг правой руки.

Теперь он был готов к буре.

Он продирался сквозь кромешную мглу.

Сначала у него под ногами были голые камни, и идти бы­ло легко, но вскоре камни сменил снег, и двигаться стало на­много труднее.

Человеку ничего не оставалось, кроме как довериться прежнему внутреннему подсказчику; “Лисица может по-дет­ски тжугжгься непогоды. Она зароется в сугроб или втиснет­ся в какую-нибудь расщелину, заползет туда, где потеплее, и будет там лежать, пока буря не стихнет*.

Теперь было самое время подобраться к лисице поближе.

Человек, пядь за пядью, проталкивался вперед,

Когда ему показалось, что лиса была уже где-то совсем ря­дом, снег под ногами вдруг стал гораздо глубже. Теперь он до­ходил ему до самого паха, а еще через пару шагов человек за­стрял окончательно.

Он был не в силах двинуться ни вперед, ни назад, и совер­шенно ничего не видел.

Метель обступила его со всех сторон, сверху, снизу...

День клонился к вечеру, а буря все крепчала. Холод забрался под одежду, хоть та и была добротной, Человек так замерз, что стал дрожать — себе для согрева.

Рассудив, что будет лучше, если его всего целиком занесет снегом, он стал осторожно покачиваться из стороны в сторо­ну, помогая пурге выстроить вокруг него непродуваемую снежную скорлупу.

Он был среднего роста, кряжист и толстоват в груди. Лицо скроено грубо, лоб не особо высокий, однако широкий — он-то и придавал лицу характер. Из-под тяжелых сросшихся бровей выглядывали глубоко посаженные маленькие глаза цвета стали, над верхней губой торчал большой мясистый нос. Какими бы­ли его щеки и подбородок, угадать было трудно из-за густо по­крывавшей их темно-рыжей с проседью бороды, доходившей ему до самой груди. Волосы были землистого цвета, их тоже уже кое-где посеребрила седина. На левой ноздре виднелась круп­ная выпуклая родинка.

Да, таким был застрявший в сугробе человек.

Ночь была холодная и особенно долгая.

Но вот наконец человек разломал окружавшую его снежную кор­ку. И возблагодарил Ветер и матушку Порошу за то укрытие, кото­рое они соорудили для него на этом живописнейшем клочке зем­ли: с того места, где он сидел в сугробе, взгляд далеко простирался поверх безбрежных, искрящихся белым инеем пустынь.

Он принялся щипать себя и тискать, втирая в мышцы рук тепло, а покончив с тем, надел рукавицы и, оперевшись рука­ми о наст, поднялся со своего снежного трона.

Что и говорить он был счастливчик!

Закинув на плечо ружье и сумку, человек, не останавливаясь, прошагал до плоских скал Лоуваклёп — останков ледниковой эры. Они залегали высоко в горах, и там почти никогда не бы­вало снега.

Поднявшись на одну из них, человек снял с себя пожитки, варежки, кожаные башмаки, вязаные носки и разложил все это рядом для просушки. А потом (черт его подери!) он снял с себя все до последней нитки и сидел там в чем мать роди­ла — в одной только коже!

Вот он, сын Земли, дочери Солнцевой.

В животе заурчало, и человек вспомнил, что голоден. Перед самым выходом на охоту он под завязку наелся вареной ры­бы, но с тех пор у него во рту не побывало и крошки, а ведь прошло уже не меньше двадцати часов.

Правда, время от времени он все же подкреплялся льдин­ками, однако ледяная пища эта была однообразной и неосно­вательной.

И он открыл свою сумку: в ладонь толщиной бараньи боч­ки, сушеная тресковая голова, добротно смазанные кислющим, как уксус, овечьим маслом и увенчанные шматками ба­раньего рулета ржаные лепешки, вымоченная в молочной сыворотке кровяная колбаса, вяленая рыба, густая овсяная каша со скиром и кусочек коричневого сахара.

Да, все это умещалось в его охотничьей сумке,

Солнце согревает раздетое мужское тело, а вокруг, робко по­трескивая, тает снег — певчая птица этого дня.

В полдень здесь еще по-горному светло, и воздух — весь в пят­нах ясного неба. Человеку припомнились бесчисленные чу­десные мгновения, проведенные им в горах с малолетства: ничто не могло сравниться с красотой тех дней, кроме разве что новой люстры в Дальботненской церкви...

Стоп! Что это? Человек бросился наземь. Что там за тень такая? Камень?

Человек схватил подзорную трубу, но ничего не увидел — запотело стекло. Он протер его рукавом. И что, неужели не померещилось? Ну вот — исчезло! Нет, опять появилось! Ли­сья голова!

Вдалеке едва темнела ее макушка! Это была та самая — бу­рая и, судя по всему, сидела там настороже уже давненько. Че­ловек сложил подзорную трубу.

Лисица испустила леденящий душу вопль.

Земля в тех местах ровная, с уклоном на восток, все кочки — низкие, ложбинки — мелкие. Приблизиться к лисице незаме­ченным у человека не было ни малейшей возможности, и пото­му он так и лежал, не шевелясь, на том самом месте, куда плюх-

Человек лежал, распластавшись на земле. С ружьем перед со­бой, он умудрился осторожно развернуться лицом на север, но теперь боялся пошевелиться, потому что между ним и ли­сицей не было ни малейшей неровности, ничего, что могло бы его от нее скрыть. К тому же ружье было не заряжено, а за­толкать в него заряд так, чтобы самка этого не заметила, не представлялось возможным.

Соображать надо было быстро, если, конечно, он не соби­рался упустить ее, как вчера, а об этом и речи быть не могло.

И что же тут можно было предпринять?

Лисица завертелась на камне, готовясь исчезнуть.

Человек, перекатившись на спину, задрыгал в воздухе ру­ками и ногами. Затем, снова перекатившись, но уже на четве­реньки, он поднял правую ногу, будто пес, решивший помо­читься на кочку.

И громко заблеял.

Таким шутовством человеку удалось отсрочить лисицыно ис­чезновение. Он снова затаился, обдумывая свое положение, а она осталась сидеть на камне, дожидаясь новых чудес.

Человек в спешке зарядил ружье. Забил в него полмерки поро­ху, что было не лишним, если он собирался подстрелить лиси­цу с одного выстрела. Пошарив в кармане, нащупал ободран­ный псалтырь, вырвал страницу, помял ее между пальцев и запихнул в ствол: теперь не засвистит, даже если стрелять в плотный ветер.

Проделав все это с быстрым проворством, он послюнявил конец дула и прилепил там крошку лишайника. Та тут же при­мерзла к металлу. Человек поправил “мушку” и попробовал при­целиться — лишайник он смог бы различить в любой темноте.

Человек рывком вскочил на ноги — с ружьем навскидку. Пере­валив вес тела на левую ногу, он весь подался вперед и сосре­доточил взгляд на камне... Нет, лисицы нигде не было видно.

Он долго ждал, прежде чем опустить оружие. Однако на этот раз она от него не уйдет! Снег ровно присыпал землю до самого ледника — ни одной проплешины, и лисица, прожи-

вая свою жизнь, тут же, на снежном листе равнины, писала о ней повесть.

С ружьем наперевес человек двинулся в погоню.

Весь долгий день бежала лисица по горам и долам, а чело­век — неотступно за ней. Она была его верительной грамо­той, предписывающей исполнить данное ему самой жизнью поручение.

Выбираясь из-под перегородившего путь обломка скалы, че­ловек чуть было не потерял лису из виду. Глаз едва успел уло­вить, как она, трижды обернувшись вокруг самой себя, при­легла у камня, приникла к нему и накрыла мордочку хвостом.

Человек сделал то же самое.

У горизонта растворялся день.

В небесных чертогах потемнело настолько, что сестрич­ки-северные сияния смогли приступить к своему оживленно­му вуалевому танцу.

Завораживая игрой красок, порхали они по огромной не­бесной сцене — легкие, быстрые, в сверкающих трепещущих платьях, и от их шаловливых поскоков туда и сюда разлета­лись жемчужные ожерелья. Такие представления ярче всего сразу после захода солнца.

Потом упал занавес, и к власти пришла ночь.

На человека вдруг навалилась сонливость — с неведомой ему ранее одолевающей силой. В голове пронеслось: ну, как есть, помираю! Он как-то вмиг ослаб, голова раскалывалась от бо­ли, и стало трудно дышать. В ушах непрерывно пищало, но через этот писк он все же различал какой-то шум, какой-то стук — это было его сердце.

И что все это могло означать?

Тут лисица испустила три протяжных тревожных зова, так неожиданно — как гром с ясного неба. Звук донесся к че­ловеку с ветром, с восточной стороны.

Он нервно дернулся. Скосив взгляд налево, различил еще одну лису. Она показалась ему черным, как смоль, дьяволом.

Затем и эта исчезла, и воцарилась гробовая тишина. Даже сердца не было слышно.

Может, он и вправду умер?

Так прошло немало времени, пока он снова не заметил лиси­цу все на том же месте — у камня. Правда выглядела она те­перь не такой крупной, и все ее поведение говорило об ис-

ключительной осторожности, внимагеяьности и сообрази­тельности. Другими словами, самка вела себя не так, как раньше, и от нее не доносилось ни звука. Помаячив перед челове­ком, она вдруг тоже пропала.

Человек упорно боролся с назойливо пробивавшейся на лицо зевотой, как вдруг прямо перед собой заметил какое-то движение. На фоне ночи его глазам предстали очертания ли­сы: она вытанцовывала на задних лапах, извиваясь, словно угорь в воде, и, казалось, парила над землей.

А где-то в ночи, скрытая темнотой, тявкала еще одна, уже четвертая по счету: “Агтаг-гагг!"

Человек попытался взять себя в руки. В этих краях поляр­ные бурые лисы были такой редкостью, что о каждой увиденной по всей округе ходила молва. Скорее всего, та чернющая, та осторожная, та, что отплясывала, и та, что тявкала в ночи — все это была одна и та же лисица. Другого и быть не могло!

— Это одна и та же лиса, одна и та же лиса, это одна и та же лиса, одна и та же лиса, это одна и та же лиса, одна и та же лиса...

Как заведенный, он повторял это снова и снова, словно рвущийся из кошмарного сна распираемый беззвучным во­плем человек. Наконец ему полегчало, из глаз перестали литься слезы, и он увидел, что самка была все там же, на прежнем месте, и что сам он тоже не сдвинулся с места.

Пошел снег.

И все падал и падал...

Удивительно, как полярные бурые лисы порой походят на камни. Бывает, приляжет зимой такая чертовка у какого валу­на, и невозможно отличить, где там зверь, а где камень. Да уж, эти куда хитрее, чем белошерстые, что вечно или тень от­брасывают, или желтеют на белом снегу.

И вот затаилась полярная бурая самка, крепко прижав­шись к своему камешку и давая поземке припорошить себя с подветренной стороны. Она развернулась к ветру задком, свернулась колечком, уткнула нос под бедро и призакрыла глаза гак, что между веками едва-едва угадываются зрачки. Та­ким манером наблюдает она за человеком, что не сдвинулся с места с той самой минуты, как улегся под снежным наносом здесь, высоко в горах Аусхеймар, — уже почти восемнадцать часов назад. Его так замело снегом, что теперь он смахивает на простой обломок старых развалин. И зверьку нужно не забыть, что человек этот охотник.

 

Лиса закрывает свои серые глаза, а когда она их снова откры­вает — человека уже нет.

Лиса поднимает голову...

Вот тут-то сьера1 Бальдур Скуггасрн и нажимает на курок.