Ольга наиграно фыркнула и, молча, поставила статуэтку Оскара на серёдку стола. Николай Сергеевич взгромоздил на стул свою большую сумку и вымахнул из неё пузатый термос. Ольга тут же давай помогать, стала выкладывать из сумки всякие свёртки, контейнеры, вымахнула и большую бутылку вина, потом другую... А напоследок, к моему несказанному удивлению, выворотила большой тюк шерсти, который на вид оказался ещё больше самой сумки.

 

   -- А это, Ваня, тебе от меня, как ты и просил... -- мило прочирикала она и положила шерсть на тумбочку возле стены.

   -- Мне бы в клубочках лучше. А эту ещё и прясть надо.

   -- Ничего, у тебя время полно.

   Я покачал головой и вдруг почувствовал, что очень хочу есть. Такой волчий голод обуял, что сразу и про Синичку, и про Ксению забыл, и про всё на свете. Да уж, голод не тётка. В тустороннем мире, видимо, всегда так: есть вообще не хочется, но стоит только еду увидеть, и сразу аппетит появляется. Особенно у тех, наверное, кто недавно преставился. Привычки сразу не изживёшь; хоть и душа, а кусать охота. А я уже девять дней ничего не ел, схватил загогулину колбасы и отхватил сразу треть.

   -- Ой-ой, Ваня, изголодался, бедненький... -- жалостливо всхлипнула Ольга, вышатывая зубами бутылочную пробку. Откупорила и по стаканам нам водку разлила, себе -- вино.

   -- Шутка ли, на девять дней в театре закрыли, -- вздохнул Николай Сергеевич, задумчиво разливая борщ по тарелкам. -- Ужас!

   Я невольно посмотрел в зрительный зал -- там появилось с десяток зрителей. Всё это были девушки и молодые женщины. Смущённый и озадаченный, я растерянно потянулся к рюмке с водкой и машинально выпил. Сразу охмелел сильно, словно целую бутылку в нутро отправил.

   Гости мои так рты и раззявили.

   -- Ну, Ваня, даёшь! -- ахнула Ольга. -- Ты тут совсем одичал: нас не мог подождать!

   Николай Сергеевич понимающе покачал головой и услужливо снова наполнил рюмку.

   Я воровато глянул в зал, а там уже под сотню зрителей, и все, не отрывая глаз, на меня пялятся. Ждут каких-то высоких творческих откровений, а я текст не знаю...

   -- Это я от радости,-- обнимая осоловевшими глазами дорогих гостей, сказал я. -- Вы не представляете, как я вам рад! Хоть вы вспомнили...

   -- Как же не помнить? -- сказал Алаторцев. -- Сейчас вот зашли в церковь, свечки за упокой поставили, помянули твою заблудшую душу...

   -- Спасибо, Николай Сергеевич. И тебе, Олёша, от всего сердца.

   -- А ты не ёрничай. Это дело сурьёзное: как только тебя поминают, так сразу здесь души и встречаются.

   -- По-другому мы бы к тебе не пробились, Ваня, -- добавила Ольга.

   -- Верю... А что же мои родные, не могут за меня свечку поставить?

   Гости мои переглянулись, и Николай Сергеевич неуверенно так говорит:

   -- Ставили, а как же, но, видать, нельзя вам пока видеться. А может, перепутали и за здравие поставили...

   -- К тебе, правда, никто не заходил? -- удивилась Ольга.

   -- Вы первые. Первые живые лица после моей прекрасной смерти... Хоть бы какую-то собаку завести. В одиночестве слоняюсь и потихоньку с ума схожу.

   -- Ну... это... -- замялся Николай Сергеевич.

   Ольга его торопливо перебила:

   -- Ничего странного, покойникам покой прописан...

   -- Да ладно... -- напустил я на себя равнодушие. -- Ну, не нужен я никому... Не то чтобы обидно...

   -- Да погоди ты сопли распускать, -- нарочито строго сказал Николай Сергеевич. -- Родные к тебе рвутся, во все лопатки спешат... А нельзя, порядок такой... Сперва нужно все свои ошибки и промашки осмыслить, может, что исправить получится... А потом уже и родные к тебе натекут, и близкие, и дальние, и всякие разные.

   -- Хорошо бы... Может, хоть они объяснят мне, почему я умер, за что?..

   -- Тебе зачем это? -- нахмурилась Ольга. -- Много будешь знать, скоро состаришься...

   -- Я серьёзно.

   -- И мы серьёзно, -- важно сказал Николай Сергеевич. -- За что... Неправильный вопрос. Правильный -- "для чего"?

   -- Какое уж теперь на этом свете "для чего"?

   -- И то верно. А всё одно есть смысл... Должен быть!

   -- Значит, не знаете. Так бы и сказали.

   -- Это мы-то не знаем? -- фыркнула Ольга. -- Да всё яснее ясного! Это и ежу понятно: надо тебе, Ваня, со своей любимой встретиться!..

   -- Боже упаси... А при жизни никак нельзя было?

   -- Получается, что нет.

   -- Забавно, и кто она?

   Алаторцев украдкой подмигнул Ольге, придвинулся ко мне и этак участливо спрашивает:

   -- Значит, говоришь, посмотрел "Ревизора"... Ну что, узнал её?

   -- Кого?

   -- Ладно, Ваня, не притворяйся, рассказывай, -- лопаясь от нетерпения, навалилась на меня и Ольга.

   -- Я серьёзно не понимаю. О ком вы? На сцене были все наши. Всех узнал как облупленных. Перечислять?

   -- Да мы тебе не про сцену, -- поморщился Николай Сергеевич. -- Вот ты скажи: ты благодаря кому на спектакле побывал? Чьими глазами на свою непутёвую игру взирал?

   Тут-то до меня и дошло.

   -- Ты хоть знаешь, кто она такая? -- сверкнула хитрым взглядом Ольга Резунова.

   -- Откуда мне знать? Зрительница какая-то.

   -- "Зрительница какая-то"... -- передразнила Ольга. -- Это твоя суженая судьбой, ты её больше жизни любишь... Вот с ней-то тебе и надо встретиться. Ты жуй, жуй котлетки...

   -- Ты на себя через её жизнь смотрел, а это не просто так, -- назидательно вставил Николай Сергеевич. -- То самое родство душ.

   А я как раз котлету закинул. Полезла она было в желудок, но, услышав столь странное откровение, в изумлении обернулась и застряла в горле. Я поперхнулся. Оля заботливо стучала кулачком по моей спине, а я, судорожно ворочая ошалелыми глазами, старался что-то сообразить. С горем пополам прокашлялся и спрашиваю:

   -- Вы меня совсем запутали. То Ксения какая-то любимая, которую я совсем не знаю, то теперь вот ещё одна родная душа. С кем мне встретиться-то надо?

   -- А это она и есть, Синичка твоя, -- захлёбываясь от нахлынувшего умиления, запела Ольга. -- Видишь, как твоя любимая о тебе заботится -- и поесть приготовила, и спектакли показывает. На Аскара тебя номинировала... Всё для тебя, Ваня, -- и хлеба, и зрелища, -- тут же повернулась к Алаторцеву, состряпала обиженное лицо и говорит: -- Вот, Николай Сергеевич, мы, женщины, мучаемся, страдаем... Не знаем как угодить... За что, спрашивается? Что, спрашивается, взамен?