-- Олёшенька, я тебя ещё соплюхой с тонкими косичками помню. Что-то не видел, чтобы ты мучилась... Ежли мы сейчас начнём твои романы считать да пальцы загибать, так ни моих, ни твоих не хватит.

   -- Я, Николай Сергеевич, о настоящей любви говорю, а вы какие-то пальцы загибаете.

   В это время зрительный зал уже наполовину наполнился. И все так старательно внимают, и лица у всех такие одухотворённые, жаждущие откровений...

   -- Вы бы хоть фотокарточку показали, -- с надеждой сказал я, -- а то я никогда свою любимую не видел... Мне, например, тоже интересно. Может, там пиранья какая-то...

 

   -- Смейся, смейся... И так уже дошутился... Да-а, права была Ксенька. Как в воду глядела... -- сокрушалась Ольга. -- Так и сказала: "Не почувствует меня Ваня. Столько лет как собачка за ним бегала, почти на всех спектаклях была, и хоть бы какое-то внимание в ответ". Да, Ваня, дожил ты до преклонного возраста -- тридцать четыре года! -- и не удосужился свою любимую встретить... Вот повлекут тебя черти на суд божий, и что ты скажешь?

   -- Что-то не видать чертей ваших. Ну, придумаю что-нибудь...

   -- Придумает он. Да тебя убить мало! Что, совсем не знаешь её лица?

   -- Да откуда!

   Алаторцев покачал головой и говорит:

   -- Эх, Ваня, не познакомился ты с Ксенией в земной жизни, теперь её душа за это тебе мстить будет. Вот и расхлёбывай на этом свете. А души страшно мстят, ох и страшно! Ну да сам виноват, наворотил делов.

   Мне это показалось забавным.

   -- Так она, значит, мстит?

   -- Николай Сергеевич, вы на Ваню оторопи не наводите. Ну, помучает маленько, попугает, не без этого. Оставлять безнаказанно нельзя. А ты, Ваня, как хотел? Родной душе жизнь исковеркал. Она-то тебя, искариота, почувствовала, всё ждала, ждала... Вот и поделом тебе.

   -- Может, она и котлеты отравила? -- спросил я.

   -- Не боись, усопший, ешь спокойно. На покойников яд не распространяется.

   -- А я и не боюсь. Я бы с удовольствием ещё раз умер. Может быть, хоть в ад попаду, в коллектив.

   -- Попадёшь ещё, не торопись.

   -- Да ладно. Ну что, фотоальбом смотреть будем? Врага надо знать в лицо...

   -- Обойдёшься, сам должен догадаться. И вопче, ты что такой довольный? Весёлое лицо у покойника -- как это фальшиво и противоестественно!..

   -- Ну, это как сказать, -- буркнул Николай Сергеевич, поглаживая себя по бакенбардам. -- Человек рождается -- плачет, а коли помёрши -- самое время веселиться.

   -- А чего она сама не пришла? Нам вроде как встретиться надо...

   -- Хватит уже за тобой бегать. Теперь твоя очередь. Ничего, стрела Амура тебя настигла, теперь ты без неё жить не сможешь.

   -- Без стрелы?

   -- Смейся, смейся...

   -- Помочь надо Ксении твоей, -- серьёзно сказал Алаторцев. -- Суровая у неё судьба, одной никак не справиться. Спасать её надо, спасать, а заодно и себе поможешь. Может, ты для того и помёрши, чтобы родную душу счастливой сделать.

   Вот те раз! А последняя фраза меня и вовсе с толку сбила.

   -- Шутите, Николай Сергеевич? Вы случайно не забыли, где я? С вами свихнёшься. Как же я её теперь счастливой сделаю? Или она тоже копыта откинула, и мы будем на кладбище друг друга счастливыми делать, в гробу? То я к ней на могилку буду ходить, то она ко мне...

   Гости мои перемигнулись, и Николай Сергеевич говорит:

   -- Ксения твоя как раз очень даже жива. А ты погоди, может, она и тебя воскресит...

   У меня всё внутри замерло.

   -- Это как? -- еле выдохнул я.

   -- Как... как... Любовь, она, знаешь ли, штука загадочная, полезная, без неё никакие чудеса не свершаются, а как же. Человечка с того света только любовь выдернуть может.

   -- Вот и мотай на ус, усопший, -- поддакнула Оля, -- теперь твоя судьба целиком и полностью от любимой зависит.

   Мне смешно стало, еле сдержался.

   -- Понимаю... И как это она меня воскрешать будет?

   Николай Сергеевич напустил на себя загадочности и говорит:

   -- Человек за свою жизнь много раз умирает, иной раз и со счёту сбивается... В первый раз умирает для того, чтобы у него душа родилась, а потом уже для всяких судьбоносных свершений... У тебя, Ваня, уже есть душа, и сейчас происходит плавное перетекание сознания... А захочет твоя Синичка, и потечёт оно в обратную сторону... Да, хошь туда, хошь сюда. А реальность и изменить можно... Запросто может статься, скоро увидишь ты себя живёхоньким и здоровёхоньким, в кругу нашего дружного творческого коллектива. Глядишь, ещё и до "народного" дослужишься. Ну и на свадебке твоей погуляем, а как же.

   -- Хорошо бы...

   Вы думаете, я что-то понял? А всё же мне легче стало, как-то веселее, что ли. В груди у меня благость разлилась, и потянулся я к стакану с вином -- прокладку сделать. Ольга тоже меня поддержала, а Николай Сергеевич -- он почему-то пить не стал. Я немного замешкался, с удивлением взирая на Ольгу. Она и впрямь на этом свете какая-то не такая. Пьёт, как мужик, сильно запрокинув голову назад (видимо, из-за носа). Укатила вино одним глотком и тоже стала меня наставлять:

   -- Да, Вань, ты пока что ни то, ни сё, -- сказала она и с гордостью прибавила: -- Вот мы с Николаем Сергеевичем -- настоящие души! Я про себя точно могу сказать, что в данный момент делаю.

   -- Что, например?

   -- Ну, я в гримёрке, готовлюсь к выходу. Видишь, полный зал собрался, а значит, спектакль скоро начнётся. Не забыл, сегодня "Ящик Пандоры" у нас?

   Я посмотрел в зал -- и впрямь ни одного свободного места. Зрители ещё суетятся, как это бывает перед спектаклем, но уже приготовились старательно внимать. И это была обычная публика, без какого-либо намёка на тусторонний антураж, совсем не то, что я видел в день моей смерти.

   -- Они на нас смотрят или спектакль какой-то? -- спросил я.

   -- Синичка твоя на тебя любуется, не сомневайся, а другие -- не знаю, -- развязно сказала Ольга.

   -- Так она в зале?

   -- В зале, конечно, только, наверно, подальше села от тебя, кретина.

   Я почему-то вспомнил ту таинственную незнакомку, которая плакала в день моей смерти.

   -- Неужели это та самая незнакомка? -- с надеждой спросил я, вглядываясь в лица зрителей.

   -- Ты о ком, Вань? -- спросила Ольга.

   -- Первый раз я увидел её восемь лет назад... -- задумчиво сказал я. -- Да, восемь лет видел её на своих спектаклях. Мне всегда казалось, что нас что-то связывает.

   Ольга всплеснула руками, обхватила свои щёки ладонями и картинно запричитала:

   -- Восемь лет! Боже мой! Боже мой! Восемь лет! Какой ужас! Кошмар! Тебя убить мало!

   -- Оля, не ломай комедию, -- уставшим голосом сказал Николай Сергеевич. -- Давай по тексту...

   Я вглядывался в лица зрителей, смотрел во все глаза, преступно вытягивая шею, и никак не мог отыскать среди них таинственную незнакомку.