Он заворачивал их в мешочек и клал в карман. У нас дома не было дартса, только два дротика: красный и зеленый. Без мало­го два года подряд, примерно раз в три недели, мы уходили вдвоем с отцом, без братьев и без матери. Мы направлялись за город, на север, в один из окрестных лесов. Весть об очеред­ном лесном побеге всегда радовала меня, даже когда что-то на­валивалось на плечи, едва захлопнется входная дверь, будто дух нечистой совести пытался растравить меня, но его всегда удавал ось стряхнуть, ринувшись вниз по ступеням многоэтажки, чтобы, запыхавшись, успеть на пару секунд раньше лифта, и то­гда можно было сыграть в лакея: открыть отцу дверь и учтиво протянуть ладонь, куда он непременно клал монетку.

 

замена компрессра холодильника

 

Весь путь, едва утершись за руль, мой отец улыбался, будто эта ведущая в лес дорога в любую погоду, в любое время года умела (в отличие от предписаний врачей, к которым он иногда неохотно ходил) утешить его и сбросить любую усталость и грусть, развеять тщету дней, все пошлости и противоречия. Мы всегда останав­ливались в одном и том же месте, парковали машину под буком, который стоял чуть в стороне и нависал над дорогой. Отец шел впереди, и я радовался его легкомыслию, мудро вытеснявшему политические кризисы и биржевые индексы, которыми он па­ру раз вяло попытался меня увлечь. Стоило зайти поглубже в лес, подальше от душных правил и тоскливых норм, и мы, как два безумца, две мартышки, двое восставших против приличий пинали древесную кору, рвали мох, нагребая кучи, подкидыва­ли листья над головой, бегали, горланили песни, свистели в тростинки, разевали рты, чтобы все проглотить, ногами рисо­вали на земле узоры, придумывали опасности, врагов, сраже­ния, тварей, которых надо победить, и других, которых спасти (даже не зная, кто это, я различал гарпий, единорогов, феник­сов, грифонов, сфинксов и прочих тревожащих воображение существ), мы призывали лесных духов, даря им наш смех, мы рычали и выли, пока не загудит голова от крови в висках, за­ставляя прерваться, чтобы чуть-чуть успокоиться, перевести дух. Сидя на ветке, мы слушали здешние звуки, подпускали их поближе, давая околдовать нас, но не полностью и не надолго, и, прежде чем они станут невыносимы, прежде чем подкрадет­ся беспокойство, отец доставал из мешочка два дротика и, по­махав ими передо мной, давал выбрать, красный или зеленый, а затем называл или указывал взглядом на первую цель. Мы бы­ли ловчее пиратов, удачливей заядлых картежников. Наши дротики вонзались в птишки, стволы, пни, коряги, наросты, развилки веток, как правило попадая в назначенную цель. Так мы шли от цели к цели, с приключениями, где промахнулись, кряхтя, где попали, пока не подходили к небольшому хутору с четырьмя лиственницами по углам и домом, с трех сторон об­шитым дранкой, служившим, видимо, еще и постоялым дво­ром, судя по старинной вывеске со схематично нарисованной кроватью и столовыми приборами. Мы редко встречали здесь посетителей, и, даже когда они были, — такое случалось всего раза три — они тут же куда-то испарялись, по крайней мере на время нашего визита. Обычно хозяйки дома (Флорен и Режин) были одни. Встречая, они сжимали нас в объятьях, будто родньгх, близких людей, которых заждались. Поили нас, приноси­ли, смотря по сезону, сливы, смородину, чернику, абрикосы, вишню, яблоки, груши, а иногда даже землянику, ее я но одной давил губами, глотая не сразу, а наслаждаясь тем, как тает во рту , то, что я без колебаний нарек — страдая, как и все детй в таком возрасте, тягой к преувеличениям — лучшим в мире вкусом. Я любил этих матово-бледных женщин с крутыми бедрами, в тес­ных блузках, любил слушать их простой голос, когда они рас­сказывали мне сказки про животных или сочными словами описывали цветы и растения, которые выращивают. И хоть они и были очень похожи (те же тонкие пальцы, мягкие губы, та же походка и веки, моргающие так же мелко и неожиданно), сестер в них, на мой взгляд, выдавала в первую очередь грудь, и, утолив жажду, я ждал одного: когда отец удалится с одной Из них, чтобы я смог вытянуться на скамье, положить голову на колени к Флорен или Режин и, прикрыв глаза, на грани сна, со­зерцать над собой, точно небесную плоть, бугорки ее сосков, и этот закуток ни с чем не сравнимого блаженства я не стал бы де­лить ни с кем. А тот высший миг, когда Флорен или Режин на­клонялась, чтобы взять что-то со стола или поставить обратно, и их груди касались меня, ложились на лицо в сладостном уду­шье? Все это (момент ожидания, нависшие надо мной груди, их прикосновение, рассказы) приводило меня в состояние бла­женного покоя, в котором не было ничего, кроме радости жить и желания, чтобы жизнь продолжалась. 1олос отца, спускавше­гося со второго этажа, возвращал меня к действительности. И она была еще слаще. Еще желанней. Провожая, Флорен и Ре­жин целовали нас. На обратном пути к машине мы не шутили, шли молча. Я не смотрел на отца, а отец не смотрел на меня. И только каждый из нас держал в руке горячую, дрожащую руку сообщника.

Столько слов, без которых лучше бы обойтись. Их говорят то там, то тут, их пишут где попало в уже бесполезных газе­тах, на безобразных афишах, красивых, лишь когда их рвут. Мерзость и похабство расселись по шпилям и царствуют без­думно, с недавних пор они пугают и злят тебя
.