Геннадий Прашкевич

Дорогой Алексей! Мы с вами не раз уже подходили к понятиям, как это ни странно, давно ставшим столь расхожими, что вопросы, связанные с ними, часто вызывают улыбку. Например, что есть правда? Что следует считать истиной? И нужно ли стремиться исключительно к правде? Так ли дурна и опасна ложь, если сегодня именно она формирует огромные, необозримые массивы человеческого сознания?

 

Когда-то, четверть века назад, не меньше, мы не раз обсуждали всё это с Борисом Штерном, прекрасным русским писателем, к сожалению, уже ушедшим от нас. Мы были с ним очень дружны, наши беседы возникали и шли сами по себе, без какого- то специального внешнего толчка, подхода, хотя время от времени мы все-таки создавали с ним некие вопросники, прихотливый лабиринт, который старались пройти не заблудившись, не потерявшись в его не всегда просматривающихся тупиках. Это не светская болтовня была, как можно решить, глянув на приведенные ниже вопросы, вовсе нет, — каждый вопрос (каким бы он ни казался) был для нас наполнен смыслом. Мы действительно хотели понять — зачем всё вокруг? Зачем облака, звезды, рыбы в озере, зачем мы (люди) так переполнены агрессией, ведь не может быть, чтобы мы сразу (по факту рождения) оказывались столь злобными и завистливыми существами? Мы с Борисом родились давно, я успел застать сталинские годы; вместе мы шли сквозь послевоенные тяжкие; в пятидесятые годы увидели крах режима и торжество оттепели, затем крах этой оттепели и торжество застоя; затем — новые потрясения. Но почему так? Почему опять и опять потрясения? Почему вопросы, казалось бы даже банальные, не перестают звучать? В меру своих сил и возможностей мы пытались понять это и отразить в своих книгах. А я и сейчас пытаюсь — уже после смерти Бориса.

Вот эти вопросы, над которыми мы бились.

Мы не придумывали их. Они постоянно звучали вокруг, они вспыхивали и исчезали, иногда пугали, иногда казались смешными, но они никогда не исчезали совсем, возникали вновь и вновь.

Буров Алексей Владимирович — кандидат физико-математических наук, философ, научный сотрудник Национальной ускорительной лаборатории им.Ферми, США.

Прашкевич Геннадий Мартович — прозаик, работающий главным образом в жанре научной фантастики.

Публикации в «Дружбе народов» в соавторстве: эссе «О красоте» (2016, № 1); эссе «О молчании» (2016, № 6); «О понимании» (2017, № 4); «О пошлости» (2017, № 7).

 

Доколе?

Что делать?

Кто виноват?

Чего тебе надо?

Камо грядеши?

Что же это делается, граждане?

Ой, это кто к нам пришел?

За что боролись?

Веруешь?

Кто последний?

Третьим будешь?

Ты записался добровольцем?

Откуда есть пошла всеруська земля?

Куда ж нам плыть?

Ты меня уважаешь?

Кто написал «Тихий Дон»?

Кому на Руси жить хорошо?

Как нам обустроить Россию?

И так далее, и так далее.

Это не мы спрашивали. Это нас спрашивали.

Отсутствие уверенных убедительных ответов приводило к отчаянию, к очередному, уже лично нашему вопросу: а так ли уж дурна ложь, если она часто снимает напряжение? Да, снимает только на время. Но ничего вечного вообще не бывает. Вся литература, все искусство строятся на преувеличениях, и кто определит, с чего в этом деле начинается ложь, что ее порождает? Какой смысл неустанно стремиться к правде, если она почти мгновенно прямо на наших глазах трансформируется в очередной вид лжи (иногда чрезвычайно искусной) и множество очень серьезных специалистов немало способствуют этому.

Вот и приходят в голову очередные вопросы.

Почему ложь далеко не всегда воспринимается негативно? Почему ложь в быту (но и в искусстве, но и в политике) так часто и мощно замещает так называемую правду (или истину)? Как вообще увязаны в жизни мораль, правда, ложь? И наконец, чему, кому всё это служит? только ли человеку?

Мне уже никогда не договорить с Борисом Штерном.

Но в одной из ваших работ, Алексей, я прочел недавно о поисках Рене Декарта.

Рене Декарт всю жизнь искал нечто предельно достоверное, нечто такое, что можно было бы положить в основу всего нашего знания. Эту свою предельную достоверность Рене Декарт выразил в двух тезисах: один — утверждение мыслящего начала, другой — утверждение совершенного существа. Оба этих тезиса, впрочем, с самого момента их появления оспаривались и Кантом, и Ницше, и Расселом, и не только ими. В итоге, вместе ясного ответа мы и тут получили очередной вопрос: почему столь очевидная неразрешимость указанных философских проблем не приводит хотя бы к выводу об их бессмысленности или бесполезности? Как и в случае наших споров с Борисом Штерном не складываются миллионы блестящих осколков в единое цельное зеркало, в котором мы можем увидеть самих себя; и себя ли только?

Чтобы читатели поняли нас, сошлюсь на историю еще одного моего друга, к сожалению, тоже ушедшего. Такая уж у меня складывается судьба: спрашивать о том, на что многие мои друзья не успели получить никаких ответов.

Я говорю об узбекском писателе. Назовем его, скажем, Рашид Файзов. Был он, понятно, писателем советским. И, как многие другие советские писатели, начинал свою литературную деятельность в газете. В данном случае, в ташкентском отделении одного центрального издания. Рашид писал тогда фантастические рассказы и пьесы в духе раннего Брэдбери, но более оптимистично. Узбекские фотонные корабли доставляли на далекую планету Марс семена особо ценных сортов хлопчатника. Действительно, куда их еще доставлять, если Аральское море почти полностью высохло и пешком можно изучать печально обнаженное, выжженное солнцем дно когда-то полноводной Аму-Дарьи?

В один из привычно палящих и знойных дней Рашида вызвали в кабинет главного редактора. «У тебя ответственное задание, — взволнованно сообщил Рашиду Главный. — Справишься ли?»

А почему нет? Ответственное задание — это, понятно, прежде всего гонорар выше обычного. Конечно, он, Хаджиакбар, справится. С любым заданием справится. У него молодая жена, малый ребенок, почти никаких побочных доходов — почему же он не справится?

Тогда Главный взволнованно произнес: «Ты поедешь в такой-то район». И понизив голос, назвал имя крупного партийно-хозяйственного деятеля (мы его тут называть не будем), от которого у Рашида испуганно защемило сердце.

«Это большая честь, — опять громко и взволнованно заговорил Главный. — Это акт высокого доверия. Все наши видные журналисты улетели в Москву, освещают работу Пленума ЦК КПСС, никого не осталось в газете кроме тебя, — вдруг посмотрел Главный на Рашида с некоторой горечью, даже с сомнением. — Конечно, остался еще Маджид, но у него беда — он пьет, он может не сдержаться. — Главный даже отмахнулся сразу двумя руками от некой неожиданной и явно ужасной мысли, мелькнувшей в его сознании. — А Саид в Учкудуке — на золоте. Наше золото всегда нужно родине. Так что пора расти. Пришла пора тебе расти, — Главный сделал долгую паузу и закончил. — Об одном только прошу. Увидишь Хозяина, не торопись, не бросайся сразу с рукопожатием, не открывай рта, жди, будь мудр, не выступай первый, трижды подумай, прежде чем сказать хотя бы слово». И посоветовал совсем странное: «А руку Хозяин протянет, не смутись поцеловать».

И Рашид поехал в одно из тех загадочных узбекских хозяйств, где в восьмидесятые годы прошлого века на потаенных хлопковых полях, не внесенных ни в какие плановые реестры, выращивали миллиарды: никем (понятно, имеется в виду государство) не учтенных советских рублей. «О, Аллах, — шептал про себя Рашид, ведя свой старенький горбатый "запорожец" сквозь низкие тучи желтой узбекской пыли. — Спаси от бед. Подскажи верные слова».

Но Аллах молчал, жара палила неимоверно, и мохнатыми от белых хлопьев (вездесущий хлопок) казались телеграфные провода.

Зато в приемной Хозяина было сумеречно и прохладно.

Это несколько успокоило Файзова, он даже смахнул пот со лба.

Он даже подумал: наверное, на местного Хозяина много наговаривают. Завистников много. Если и есть у Хозяина зинданы (ох, есть, подсказывало журналистское сердце), то тайные, совсем небольшие. Ведь вон какой улыбчивый у Хозяина секретарь — важный и толстый. И у него всего три подбородка, значит, знает меру...

А секретарь, в свою очередь, долго и внимательно рассматривал молодого и запыленного ташкентского журналиста, потом пришел к каким-то своим выводам и укоризненно почмокал толстыми губами. «Ты счастливчик, товарищ Файзов, — так сказал он. — Тебя, товарищ Файзов, выбрала удача. Она повернулась к тебе лицом. У тебя большой день. Ты представишь нашего Хозяина на страницах республиканских и московских газет». Руку для поцелуя секретарь, к счастью, не протянул, видимо, это все-таки являлось прерогативой самого Хозяина. «Писать о Хозяине — большая честь».

Внимательно изучив Файзова, секретарь поднялся и неторопливо подошел к окну.

«У тебя есть машина?»

Рашид ответил утвердительно.

И несколько робея, тоже подошел к окну.

В широком, затененном несколькими запыленными джиддами дворе два крепких человека в тюбетейках и стеганых полосатых халатах, обливаясь потом, глотая вездесущую желтую пыль, большой тоталитарной красоты люди, дружно сталкивали в арык старенький битый «запорожец» Файзова.

«О, Аллах, оторви им руки!» — безмолвно взмолился Рашид.

Но Аллах и в этот раз не отозвался на зов. Пришлось с горечью признать: «Кажется, у меня нет машины». Язык не поворачивался произносить такие ужасные темные слова, но какой-то дальней частью сознания Рашид понимал, что появление в чудесном тенистом дворе потрепанного старого «запорожца» каким-то необычным образом унижало Хозяина. Рашид как бы даже явственно расслышал стоны и рыдания людей, упрятанных в подземный зиндан (пусть тайный и небольшой) только за то, что они тоже чем-то не угодили Хозяину.

И правильно сделал, что согласился.

«У тебя есть машина!» — строго сказал секретарь.

И тотчас один из тех, кто спускал в арык потрепанный шайховский «запорожец», приветливо помахал толстой рукой глядящим из окна людям и ласково похлопал по капоту новенькой белой «Волги».

И сразу последовал новый вопрос: «У тебя есть квартира?»

«Совсем однокомнатная... совсем в панельном доме... — неуверенно кивнул Файзов, представив вдруг, как в его крошечную квартирку вваливаются с ломами в руках вот такие крепкие большой тоталитарной красоты люди. — Совсем рядом с рынком. В поселке имени Луначарского.»

«Так и нужно. Ты всегда должен говорить нам правду, — непонятно подтвердил секретарь. — Твоя квартира находится в центре Ташкента. У тебя удобная кухня, три прохладные комнаты, кабинет». Секретарь произносил все эти слова доброжелательно, но строго, и все же с тем же неясным укором, подчеркнутым величайшей вежливостью, протянул ключи в дрогнувшие пальцы журналиста. — Ты сам подумай. Как можешь ты писать о нашем Хозяине, живя в поселке имени Луначарского в тесной комнате прямо над шумными рядами рынка?»

И задал самый страшный вопрос: «У тебя есть жена?»

Вот на этот раз Рашид испугался по-настоящему.

«О, Аллах! — взмолился он про себя. — Останови этого доброго и могущественного человека!» Свою жену Рашид любил. «Если в новой квартире у меня теперь удобная кухня, три прохладные комнаты и кабинет, и я приеду в центр Ташкента в новенькой белой "Волге", пусть меня там встретит моя жена!» Неужели, с ужасом подумал он, меня теперь встретит там другая, умная и строгая женщина с большим убедительным партийным стажем и с тремя, так сказать, уже готовыми, правильно воспитывающимися партийными детьми?

Отмахиваясь от таких мыслей, он спросил:

«А когда я смогу поговорить с самим Хозяином?»

«Зачем ты хочешь говорить с ним?» — искренне удивился секретарь.

«У меня задание Главного редактора. Я должен срочно доставить материал о Хозяине в редакцию».

«Ох, уж эта молодежь, — укоризненно покачал головой секретарь. — Зачем торопиться? Время идет. Оно само идет. Надо только правильно думать. У тебя сегодня большой день. Ты растешь, ты начинаешь вникать в суть текущего времени. Ты стоишь в начале многих важных вопросов. Ты начинаешь постигать правду. Она проста, сам видишь. Вот новая машина. Вот удобная квартира в хорошем столичном районе. Там в тенистом дворике бьет прозрачный фонтан, играет медленная музыка. Езжай домой, товарищ Файзов. Тебе выписан достойный гонорар, твоя статья о Хозяине уже в наборе. Над нею трудились лучшие умы солнечного Узбекистана, она целиком и полностью одобрена партией. Ответственные и зрелые люди помогают тебе понять правду».

И протянул Файзову пухлую руку:

«Поздравляю! У тебя большой день!»

Файзов рассказал мне эту историю в Ташкенте, на кухне своей прекрасной прохладной квартиры. Он смотрел в сторону, он старался не смотреть на меня. «Я ведь поступил правильно?» Он не спрашивал вслух, слова просто подразумевались. «Мы же — идеологические работники, — пытался он и меня приблизить к своим чудесным преображениям. — Наша правда шире обывательской».

Мне оставалось кивать, но почему-то в голове крутилось одно странное воспоминание из детства. Однажды вечером мой старший брат заправил кусок добытой где-то целлулоидной кинопленки в собранный им проектор, и на таком же самодельном экране (из простыни) вспыхнуло волшебное изображение. Мы увидели: к заднему окну черного автомобиля (может, «виллис» военных времен) два неизвестных человека напряженно оборачивались, оборачивались, оборачивались. Кинопленка была склеена кольцом, и они оборачивались, оборачивались, оборачивались, пока, наконец, перегревшаяся пленка не вспыхнула.

Что делать?

Кто виноват?

Кому на Руси жить хорошо?

Как нам обустроить Россию?

Боже мой, Боже мой, думаю я. Давно уже нет на свете ни Бориса Штерна, ни Рашида Файзова, а они оборачиваются, оборачиваются, оборачиваются. Они ждут. Они хотят услышать ответ на эти вопросы. Их продолжают мучить все те же вопросы. А мы сами все еще не ответили ни на один из них.

Мы вообще успеваем хоть что-то, Алексей?