Да, привет... хорошо... ну брось, не подлизывайся...слушай вни­мательно, как всегда, прошу тебя об одолжении... хорошо, я знаю, что ты всегда рад услужить мне, довольно... что это за шум, хвостом стучишь от удовольствия? Так вот, об услуге... да, конечно, я знаю, что это честь для тебя. (Обращается к зрите­лям. ) Уф, всему есть предел, меня и так окружают одни подха­лимы, но этот явно перебарщивает.За кухонным столом нарядно одетая решительная Женщи­на. На столе документы, на плите кастрюли. Женщина говорит по телефону.

(В телефон.) Перестань! Ну да, я лучше всех, знаю... так вот... у меня тут список имен... тех приставал, которые рвутся попасть на телевидение... Затрахали! Актеры? А кто их знает, они друзья друзей, любовники, подкаблучники и т. д. Так вот, запиши имена: Репетти Джанфранко и Фабри Федерико... Они хотят сыграть карабинеров в кино... В каком кино? А сколько их там у вас с карабинерами — десять, двадцать? Хва­тит и одного... Рядовые или сержанты? Понятия не имею... они друзья министра, который должен меня профинансиро­вать... Подойдет ли фильм о финансовой гвардии?.. Даже не знаю, думаю, подойдет... ага, один гвардеец и один пожар­ный... Есть только роль центуриона? Хорошо, все равно сол­дат, хорошо...(Открывает кастрюлю, пробует, солит.)

 

Потом Саверини Самуэле... этот с биографией: телохра­нитель, бодибилдер, занял первое место в конкурсе поэзии для культуристов, кличка — Рэмбо... так вот, он хотел бы полу­чить роль жениха в программе “Давай поженимся”... что он там будет делать? Откуда мне знать? С этим тяжело, у тебя ты­сячи запросов? А у меня не какой-то запрос. “Дает” ли он? Что “дает”? Вот уж не знала, что ты такой извращенец... Потом Лупи Джузеппе, этот хочет объявлять прогноз погоды... Нет, он не метеоролог, но хорошо держится, работал швейцаром в “Картье”. Следующий Бенито Балестра, любая роль сгодит­ся, лишь бы без слов, он заика... а потом, ага, Мадзаферри Джезуино, этого рекомендует Ватикан, он хотел бы сыг­рать... хотел бы... что-нибудь про падре Пио... читаю из био­графии: ему 6о лет, белая борода, мне-то по чем знать, пусть сыграет какого-нибудь священника... и, наконец, Джино Джарретта, он хочет быть... статисткой... ну не знаю, я тебе его отправлю, а дальше разбирайся сам, придумай что-ни­будь... хорошо... хватит, знаю, да, согласна, я особенная жен­щина. Не волнуйся, ты спокойно просидишь на этом месте

Я озадачила его. Он посмотрел на картины. Три автопорт­рета. Безжалостные. Может быть, прочувствованные, или та1- кими они ему показались, потому что он попробовал сказать несколько комплиментов. Но я сразу же прервала его. “Ника­кой похвалы, мне нужна серьезная критика”.

 

Я слышала много комплиментов от людей, которые стара­лись быть вежливыми, но было видно, что они просто не зна­ют, что сказать. Мои картины скорее потрясают, чем очаро­вывают.

Он захотел увидеть “больше”.

Больше моих картин. И... меня. В следующее воскресенье он пришел ко мне на улицу Лондрес, 126, в районе Койоакан. Пришел сюда, в Голубой дом. И приходил еще много раз. Мы целовались. (Собирает и закалывает волосы, надевает цепочки, сережки, браслеты и кольца.)

Я влюбилась в Диего так сильно, так отдалась своему чув­ству, что лишь тогда поняла, что такое любовь. Моя семья восприняла это как трагедию. Отец переживал молча, а для мамы, ярой католички, дорожащей традициями, Диего был коммунистом, безбожником, разведенным мужчиной, кото­рый много пил и у которого была слава бабника, кочевавше­го из постели в постель. Женщин, с кем он спал, было не счесть.

“И он такой страшный, такой толстый”, ^— кричала она, и для нее не имело значения, что он самый знаменитый худож­ник Мексики, что с ним я смогу жить в достатке, особенно учитывая то, что после аварии и оплаты счетов за лечение и операции, наша семья обнищала. Бесполезно, она не слушала доводов. {Грустноулыбается.)

Согласие...« Бедная мама, она не понимала, что уже ничто не могло ос­тановить меня. Я пошла в муниципалитет и назначила дату: 21 августа 1929 года. Одолжила у нашей служанки длинную юбку, блузку и шаль. Пришлось надеть на ногу ортез, чтобы просто­ять церемонию. И я вышла за него замуж. “Слон и голубка”, — писали газеты. Кроме нескольких хроникеров, чье внимание привлекло событие, связанное с именем Диего Риверы, “не­однозначного художника” Диего Риверы, как называли его в этих газетах для невежд, с нами был только отец. Он отвел Диего в сторону и сказал: “Моя дочь больна и останется боль­ной на всю жизнь. Если хочешь, еще не поздно передумать. Но если ты решил жениться на ней, я даю свое согласие на ваш брак”.

Как бы то ни было, мы поженились. После чего отец тихо сказал Диего, как будто открывал страшную тайну: “Хорошо,

 

Диего, пришло время предупредить тебя. Фрида умн^

обаятельная девушка, но... в ней скрыта что-то дьявольско

“Я знаю,Щответил Диего. — Я знаю...

Я думала, что жизнь объявила перемирие, но я заблуясд^ лась. Передышка длилась недолго.Фрида подходит к ряду ортопедических корсетов у стены. 0ни похожи на жуткие экспонаты, свидетели ее боли. Однако вовсе не выглядят мрачными: те, что из гипса, выкрашены яркой краской, на них нарисованы цветы, животные из джунглей есть и арабески, и узоры, какие обычно бывают на коврах и тканях мексиканских ремесленников. Один заметно отличается остальных. Он украшен серпом и молотом, в середине, на уррвнене груди.

Ночью смерть танцует у моей кровати. Я написала это в те долгие месяцы, когда была парализована. Потом я снова на­чала ходить, влюбилась, вышла замуж, но... Старуха с косой никогда не прекращала танцевать вокруг меня.

(Задумчиво пожимает плечами. Пылко.) А жизнь была та­кой насыщенной, такой... захватывающей! Она готовила для нас новый мир, новое общество, возможность творить другую политику!

Искусство было политикой. Художники-монументалисты были против хранения произведений искусства в частных коллекциях или музеях, поэтому они расписывали стены административных зданий, ведь они были открыты для всех. Я... я не знаю. Я рисую саму себя. Свою боль. Свою борьбу и ежедневную, ежечасную, ежесекундную победу над Смертью. Политика...

Диего всего себя посвятил политике. И добился только грязи, зависти, подлости, ударов в спину. После основания! Мексиканской коммунистической партии он встал на сторо­ну Троцкого и отверг Сталина.

В глубине души он всегда был анархистом.

Он увлекся идеями Троцкого. Мексиканское правительст­во пригласило его как политического мигранта, Диего по­слал всех к чертям и великодушно пригласил его в свой дом. Из партии Диего исключили, обвинив в сотрудничестве с “буржуазией”.,. Учитывая, что партию основал Диего, он сам себя исключил, устроив представление, показавшее всю аб­сурдность ситуации.

(Говорит от имени Диего.) “В день 3 октября 1929 года, пе­ред Центральным Комитетом я, Диего Ривера, генеральный секретарь Мексиканской коммунистической партии, обви­няю художника Диего Риверу в сотрудничестве с мелкобуржу­азным государством Мексики и принятии предложения написать стены Национального дворца города Мехико. Подоб­ное поведение идет вразрез с политической идеей Комин­терна и поэтому генеральный секретарь Диего Ривера дол­жен исключить из Коммунистической партии художника Диего Риверу!”

 

“Коммунистическую партию основал я, идиоты! А без ме­ня можете возвращаться пасти коз! Да пошли вы на хрен, ни­чтожества!”

Улыбается своим мыслям.)

Какая ирония... В день, когда Троцкий приплыл в Тампи­ко, встречать его пришлось мне, потому что Диего слег с по­чечной коликой. Я привела Льва и его жену Наталью сюда, в Голубой дом.

И Viejo Leon[1] увлекся мной.

Казалось, он действительно влюблен. Безумный старик. Он писал письма, от которых даже я заливалась краской, а я много чего повидала в этой pinche vida[2].

Я позволяла ему так вести себя: мне льстило, что сам Лев Троцкий, основатель Красной армии, революционер, влю­бился в меня, хромую Фриду Кало.

Как-то раз, с присущей ему самоуверенностью, он заявил, что хочет увезти меня от Диего.

Увезти меня... от Диего?!

(Обращается к Троцкому. В темноту.) И ты, Лев... Ты, прав­да поверил, что у тебя такая же власть надо мной? Бедный фантазер. Ты ничего не знаешь обо мне. Только я решаю, как и когда я позволю лишить меня жизни, не говоря уже о том, чтобы увезти меня от Диего!

Бедный Лев! Ты ни черта не понял обо мне, как не понял ничего об этой стране! Я, Диего, — Мексика, мы слишком сложны и слишком просты для тебя, человека с осколками вместо сердца!

Возвращается к своим воспоминаниям.) Но не из-за меня они разорвали отношения. Не знаю, может быть, Диего дога­дывался... Как бы то ни было, Старик стал невыносим. Диего пожертвовал всем, послал партию куда подальше, терпел лю­бое унижение, а он, Троцкий, обвинил его в “оголтелом инди­видуализме, которым страдают все художники — квинтэссен­ция эгоизма”. Как он посмел так обращаться с Диего? Диего рисковал своей жизнью, чтобы защитить его, поселил в сво­ем доме, а в то время это означало, что нужно всегда иметь

при себе заряженный пистолет.

 

Ну как воевать... да, я хотела поехать в Испанию, мексиканцы были там, будь у меня меньше перелома костей и больше здоровья... Представляете? Фрида, Подумать только, в какой-то момент я думала пойти в Испанию.

 

 

идет на войну: с отрядом ортопедических корсетов, & ^ кой морфия, ящиком демерола и двумя-тремя врачами п ди. Все, что ни делается, все к лучшему. Чем дальше, тем б° ше я запутывалась. За кого бы я пошла воевать? Мы гры3 друг с другом, как бешеные псы, коммунисты только и Шш чтобы всадить нож в спину друг другу. Каннибалы, вот 

 

мы

 стали... каннибалами. (Хватает журнал “Эль Мачете" JI

граммный журнал Коммунистической партии, и обращает^ Диего, словно он стоит рядом.)

Вот, Диего, посмотри, для них ты хуже Гитлера, МуссолцЛ и Франко вместе взятых! В Испании фашисты устроили бойнЗ

перерезали всем глотки, и это тебя они считают главным

 

 

 

гом во всем мире! Как мы до такого дошли? Я коммунистка, но что это, черт возьми, значит — быть коммунисткой?

Всего два месяца спустя, когда Диего ушел из Партии... В один день Тина вычеркнула нас из своей жизни. Она только сказала: “Если партия считает его предателем, значит, и я бу­ду так считать”. И все. Мы больше никогда не виделись. выстрелил в граммофон, сумасшедший! Я засмеялась, а Ти­на вздохнула, словно не случилось ничего особенного. Диего никогда не одобрял меланхолию: для него жизнь — это порыв, энергия, ор: неутомим, полон сил, всегда готов с головой по­грузиться в новые проекты. Когда мы поженились в августе 1929 года, мы отправились праздновать с несколькими друзь­ями к Тине. (Закрывает лицо руками.)(Садится. Задумывается. Голосом, полным грусти, говорится У меня была подруга. Настоящая подруга. Подруга, которукД любила, а она любила меня. Ее звали Тина Модотти. Великий фотограф. Она показывала жизнь во всей ее боли, во всей не- справедливости... Показывала жизнь во всей ее жестокой нежности. В 1928 году мы были неразлучны. Ночи напролет мы общались, делали копии листовок — и вперед, на улицы, на демонстрации... всегда вместе. Нас объединяло негодова­ние, злость, ненависть к отвратительному миру, но по-настоя­щему объединила нас радость совместной веры в великий об­щий идеал, надежда, что в этом мире осталось еще чточо чистое и светлое, за что можно бороться и продолжать грызться с жизнью. Мне было чуть больше двадцати, я недав­но вырвалась из гипсовой гробницы, носила рабочие штаны и кожаную куртку: Тина называла меня “сорванцом”, но с та­кой лаской... Диего тоже часто бывал у нее дома. Тина позиро­вала ему обнаженной для одной из фресок и, думаю, как боль­шинство женщин, которые были его натурщицами, спала с ним. Некоторые говорили, что возможно из-за нее Диего раз­велся с Лупе. Не знаю, разве это важно... Помню, как однажды вечером Диего вошел в дом Тины и косо посмотрел на нас. Мы делали листовки для демонстрации и устали, граммофон играл старую чуть грустную музыку. Диего вытащил пистолет

Диего — предатель. Троцкий — предатель. Сталин — ти­ран, для одних — предатель, для других — надежда на будущее. В Испании даже друзья стреляют друг другу в спину, каждый считает другого предателем. Мы терзаем друг друга, а исто­рия раз за разом повторяется.

В Мексику такой каннибализм пришел довольно давно. Все считают себя революционерами и стреляют в других ре­волюционеров во имя своей революции.

Сталин... Троцкий... Эти “великие люди”, которые называ­ют себя хранителями правды и ответственными за судьбу жи­вых существ. Когда дело доходит до воплощения в жизнь са­мых чистых и высоких идеалов, человек умудряется стать царем Мидасом наоборот: превращает в дерьмо всю пре­лесть жизни. Такие люди превращают мечты в кошмары, а потом называют это “болезненной необходимостью”. Ино­гда я чувствую себя такой уставшей, разочарованной, все ка­жется настолько бесполезным, настолько... Не знаю.

Единственное, в чем я уверена, — это в том, что, если бы я не мечтала, я бы не познала вкус жизни.

Это в самом деле мои идеалы, или я думаю так, потому что сегодня они вдохновляют Диего, такого непостоянного и про­тиворечивого, и как знать, что будет завтра...

Какая она, МОЯ революция? Рисовать свои мучения, не­смотря на которые я присосалась к жизни как пиявка?! Это моя революция?

(Обращается к воображаемому Диего.) А для тебя, Диего, что, черт возьми, такое — Революция? (Отвлекается, мысленно возвращается к воспоминаниям, грустно улыбается.)

Любовь моя, какой же ты лжец...

Я обвиняю тебя в мифомании. Только я знаю, что ты лжешь, из-за того, что твое безграничное воображение вы­нуждает тебя врать. Таковы поэты или дети, которых школа и мамаши не успели превратить в идиотов. Я слышала от тебя всякую ложь, от невинной до самой запутанной, и ты

 

 

[1] Старый Лев (исп.).

[2] Гоебаная жизнь (исп.).