Последующие несколько дней германская армия занималась откровенным запугиванием. Гитлер приказал лучшим своим генералам симулировать подготовку к вторжению. И что лю­бопытно, ведь каких только обманных маневров мы не виде­ли в военной истории, но этот — особой природы. Тут речь не о стратегии или тактике, нет, никто еще не воюет. Это чисто психологический прием, банальные угрозы. Сложно представить себе немецких генералов, разыгрывающих теат­ральную постановку наступления. Наверное, они распоряжа­лись, чтоб тарахтели моторы, рокотали винты, а потом, по­смеиваясь, посылали к границе пустые грузовики.

 

Страх зреет в Вене, в кабинете президента Микласа. Манев­ры возымели эффект. Австрийское правительство решает, что немцы и вправду готовятся их завоевать. И начинается поток аб­сурдных предложений. Они думают, что можно умилостивить Гитлера, подарив ему его родной город, Браунау-на-Инне, вме­сте с десятью тысячами жителей, фонтаном, больницей и пив­ными. Да, отдать ему родной город, его родной дом с симпатич­ной лепниной в форме ракушек над окнами. Отдадим кусочек дорогих ему воспоминаний, и пусть оставит нас в покое! Шуш- ниг уже не знает, что и придумать, чтобы сохранить свой скром­ный трон. В страхе перед неминуемым немецким вторжением он упрашивает Микласа принять соглашение и назначить Зейсс-Инкварта министром внутренних дел. Этот Зейсс-Ин- кварт ведь тоже не чудовище, уверяет Шушниг, нацист он впол­не умеренный, к тому же настоящий патриот. И тогда у власти по-прежнему будут люди из уважаемых семей; ведь нацист Зейсс-Инкварт и маленький диктатор Шушниг, которого так ти­ранит Гитлер, почти что друзья. Оба учились на юристов, листа­ли “Институции” Юстиниана, когда готовили, один — научную заметку о бесхозяйном имуществе, загадочной юридической ка­тегории, унаследованной от римлян, другой — полемичный док­лад о каноническом праве, уж не знаю чем, но обративший на се­бя внимание. А еще они оба безумно любят музыку. Оба — почитатели Брукнера и иногда начинают на пару сыпать музы­кальными терминами в кабинетах государственной канцеля­рии, где некогда проходил Венский конгресс, и в ее коридорах

 

было слышно, как Талейран подволакивал свой остроносый башмак и распускал змеиный язык. В тени Меттерниха, еще од­ного специалиста по миру , Шушниг и Зейсс-Инкварт обсуждают Антона Брукнера; говорят о его жизни, скромной и благочести- - ,

вой. Наэтсх словах голосШушнига дрогнул, у него запотели оч-           *

ки. Наверное, он вспоминает о своей первой жене, о страшной автокатастрофе1, о годах скорби и мучений совести. Зейсс-Ин- кварт, приподнимая кругленькие жукоподобные очки, идет вдоль окон зала и бормочет путаные фразы. Он шепчет с чувст­вом, что Брукнер — бедолага — три месяца провел на психиатри­ческом лечении[1] [2]; тут Шушниг опускает голову, у Зейсс-Инквар- та на лбу бьется жилка, и он задумчиво рассказывает, как во время долгих, ужасно долгих и однообразных прогулок Антон Брукнер считал листья на деревьях, с каким-то тайным, обре­ченным упорством переходя от дерева к дереву и беспокойно следя за мучительно растущим числом листьев. Но считал он и камни брусчатки, и окна домов, а когда разговаривал с дамой, не мог удержаться, чтобы мимоходом не сосчитать, сколько жемчу­жин у ожерелья. Он пересчитывал шерстинки своего пса, воло­сы прохожих, облака в небе. У него выявили невроз навязчивых состояний; невроз, пожиравший его, как огонь. “Поэтому, — до­бавляет Зейсс-Инкварт, вглядываясь в люстры большого зала, — между музыкальными темами Брукнер, как бы посмеиваясь, вставляет паузы. Может даже сложиться впечатление, что его симфонии вырастают из умелой компоновки, размеренной по­следовательности тем. В них мы находим, — бормочет Зейсс-Ин­кварт, касаясь перил главной лестницы безвольной рукой, —I очень характерный способ сцепления частей, в основе которо­го всегда непоколебимый логический фундамент, настолько же­сткий, что из-за него закончить Девятую симфонию было едва ли возможно. Он, должно быть, два года откладывал последнюю часть; а в результате его бесконечной правки для некоторых пас­сажей сохранилось чуть ли не семнадцать вариантов”.

 

Этот безумный метод, строящийся на сомнениях и исправле­ниях, должно быть, восхищал Шушнига. Возможно, поэтому они с Зейсс-Инквартом — согласно свидетельству — больше все­го любили беседовать именно о Девятой симфонии Брукнера, где вслед за величественными духовыми пауза ошеломляет ти­шиной, а затем следует вздох кларнета, и вот скрипки потихоньнившего фамилию на более немецкую, он, чье детство прошло в Стонаржове, в Моравии, пока в девять лет семья не перееха­ла в Вену, — вот он, в Нюрнберге, стоит над пропастью. Здесь, на эшафоте, после долгих недель в одиночной камере, под круг­лосуточным наблюдением, под невыносимым, точно ледяное солнце, светом лампы, после того как ему сообщили среди но­чи, что его час пробил, и он, спускаясь в колонне с конвойны­ми по обе стороны, преодолел нетвердым шагом несколько ве­дущих во двор ступеней; после того как он последним взошел на эшафот, а остальные девять осужденных уже были мертвы, —- тогда пришел его черед спотыкаясь идти к петле. Первым, кто вошел в похожую на обшарпанный склад постройку, где стояли виселицы, был Риббентроп. Вошел без спеси, часто ему свойст­венной, без той твердости, с какой вел переговоры в Бергхофе; вошел подавленный близостью смерти. Ковыляющий старик.

За ним вошли восемь других, и вот уже очередь Арту­ра Зейсс-Инкварта. Он делает шаг к палачу. Его последним свидетелем будет Джон Вудз. И вот в свете прожекторов Зейсс-Инкварт, как мотылек, ослепленный лампой, внезапно видит его мясистое лицо. Медицинские справки сообщают на путаном жаргоне из иностранных слов, что у Вудза было неко­торое умственное отклонение — ну а кому еще такая работа по силам? По другим свидетельствам, это был жалкий тип, бре­хун и алкоголик. Рассказывают, например, как под конец своей карьеры палача, он, влив в себя с десяток стопок виски, хва­лился тем, что за пятнадцать лет безупречной службы провел триста сорок семь казней через повешение; цифра очень со­мнительная. Но как бы то ни было, к 16 октября на его счету было уже немало повешенных, несмотря на пока еще скром­ный опыт. Так, на другой фотографии, тоже 1946 года, мы ви­дим, как он вместе с Иоганом Райхгартом, как и он знатным висельником, приступает к казни примерно тридцати приго­воренных; шеренга слева — для Вудза, справа — для Райхгарта, тот уже казнил тысячи людей за годы Третьего рейха, амери­канцы наняли его от безвыходности. И так как выбор у смер­ти небогат, Зейсс-Инкварта у люка ждало вот это красное, одутловатое лицо.

Итак, Зейсс-Инкварт ищет слова; но где они, эти слова? Кончена салонная болтовня, приказы, судебные прения, ос­талась только одна фраза. Фраза, не значащая ничего. До то­го стертые слова, что их видно на просвет, и странный набор слов в конце: “Я верю в Германию”. Наконец, Вудз надевает ему на голову капюшон и затягивает веревку, а затем раскры­вает люк. И Зейсс-Инкварт — посреди лежащего в руинах ми­ра — проваливается в дыру.

 

 

 

[1]   По одной из версий, жену Шушнига и водителя убили агенты Гитлера, когда она везла портфель с компрометирующими нацистов бумагами.

[2]   Вероятно, речь о периоде с 8 мая по 8 августа 1867 г., когда Брукнер лечился водами в Бад-Кройцене. Хотя это не психиатрическая лечебница, а скорее курортный санаторий.

[3] “Австрийские штурмовые отряды* в Тироле.