Девочка. Отец надеется, что все еще наладится. Вот мусор разрешили вывезти, Адам Черников упросил немцев. Мацу печь разрешили... Радио говорит (отец сам слышал), что русские нас обязательно освободят...

                Старик. Утопия... А детский шахматный турнир — неужели правда?

 

Девочка. Вам я говорю только правду.

Старик. Ничего не утаивай! Станешь утаивать — лучше во­все не приходи.

Девочка. Шимона Кунца, что в городе работал, убили за пачку масла... Братьев Буковских — за то, что лошадь, ка­зенное имущество, не уберегли... И Павла Финка, он приказ не услышал... Арона Шульца — за то, что шел по Огродовой, а туда нельзя... кто же знал, что нельзя!.. Ти- мона Каца, доносчика, тоже убили... его наши убили... И Соломона Белица, не знаю за что.

Старик. Белица? Друга моего Соломона?

Девочка. Еще учителя, пана Вольского, за то, что не надел повязку с желтой звездой, говорят, забыл... а это неправ­да — он ее вообще не носил...

Старик. ...Ты ела сегодня?

Девочка. Нет... менять уже нечего. Только мамина швейная машинка осталась, но отец на ней работает...

Старик. Старик Шлейман жив?

Девочка. Наверно, жив. Лавка открыта.

Старик. Отнеси ему все карты из белой папки. Все! Денег не бери. Только продукты.

Девочка. Я не буду продавать ваши карты.

Старик. Это же копии. Всего-навсего копии. Идиот я без­мозглый! Ребенка послал! Как тебя до сих пор не схвати­ли!.. Все, кончено. Больше не работаем.

Девочка. Ну схватили бы, и что? У меня же все тут, в го­лове...

Старик. Тише! В гетто доносчиков пруд пруди.

Девочка. Никто не знает, что я делаю и зачем. Никто и вни­мания не обращает.

Старик. Как я мог! Стыд-то какой! Сколько смертей... и все на твоих глазах... Все не так, не так — я ошибся! Нужна другая карта — не эта, где мир гибнет... Другая! Карта мира, который спасает своих детей, карта твоего вызво­ления...

Девочка. Мы сделаем...

Старик. Отец тебя запрет, если узнает, зачем ты сюда хо­дишь.

I Девочка. Он не узнает.

Старик. Я сказал: кончено! Девочка. Завтра у нас Хлодна. Gtaphk. Завтра не приходи!

Рауль. Здесь и правда приятно, и оркестр хороший. Вид на реку прекрасный. Я заказал... вот, у меня записано: зра- зы-завиванцы. Кухня здесь отменная. С нашей годовщи­ной, Бланка!

Бланка. Зразы-завиванцы. Посол был бы доволен — куда он сказал, туда ты и пошел. Что велел заказать, то и заказал.

Рауль. В посольстве ко мне хорошо относятся, в том числе посол. А это не часто бывает. Если попрошу о переводе, хотя срок не вышел, думаю, он меня поддержит.

Бланка. Хочешь — проси. Я останусь.

Рауль. Когда мы уезжали из Лондона, я думал, тебе станет легче. А стало только хуже. Надо вытащить тебя отсюда. Увезти.

Бланка. Из Варшавы я не уеду.

Рауль. ... Дождь начинается.

Бланка. Нет, не дождь. Это снег.

16

1942

Старик. Ты откуда взялась? Ну, говори! Чем это от тебя не­сет?

Девочка. Дерьмом из канализации. Они вывозят людей — на Восток, на работы. Арестантов из Павяка уже погру­зили, теперь стариков, детей, сирот приютских на во­кзал гонят. Доктор Корчак едет вместе с детьми. Я виде­ла поезд... пробралась туда по канализации...

Старик. Ты была на той стороне? За стеной? И вернулась?! Немедленно иди обратно! Иди отсюда, сию же минуту!

Девочка. Шесть тысяч человек в день отправляют. Шесть тысяч человек!

Старик. А что Совет? Что Черняков?

Девочка. Ему приказали подписать прошение, чтоб всех, кого Совет не обеспечивает питанием, вывезли из гет­то. Он заперся у себя и отравился цианистым калием. Сейчас многие запасаются ядом.

Старик. Ты знаешь, как выбраться, знаешь дорогу. Иди! Ты спасешься и другим поможешь спастись. Иди же! Жизнь человеческая дороже любой карты.

 

Девочка. Каждый день, шесть тысяч человек. Шесть тысяч жизней! У них это называется контингент. Гетто оцеп­лено — хватают всех подряд. Никто же не хочет по доброй воле. Люди спят одетые, потому что в любую мину[1]

mvnii  ту их могут выгнать на улицу, поставить лицом к стене и начать селекцию. Это первая сортировка. Могут отпус­тить, если есть рабочий жетон, “жетон жизни*, так их называют. Стоит такой жетон десять тысяч, но могут фальшивку подсунуть... хотя и с жетоном забирают. У кого нет жетона, днем вообще не выходят. У отца есть — их пошивочная мастерская теперь на армию работает, форму немцам шьет, с таким жетоном не берут. Спаса­ются кто как может. Можно пристроиться к колонне, когда рабочих ведут в арийский сектор, — если пойма­ют, дать боо злотых, чтоб отпустили, а чтоб в колонне оставили, две тысячи. Или забраться в повозку с трупа­ми, это дороже: десять тысяч возчику и тридцать — кон­воиру, немцу. Ну и через канализацию идут, хотя в тру­бе и отравиться, и заблудиться можно. За стеной своих трудностей хватает, но и помочь могут: кто так, кто за плату, есть такие, что этим зарабатывают. Если глаза светлые, пустят за две тысячи в месяц, если карие — за пять. Но если донесут, можно и жизнью поплатиться. Немцы доносчикам по три тысячи за еврея платят. Мно­гие промышляют шантажом... Вот Вокзальная площадь. Пятьдесят метров на восемьдесят, черным кружком вход отмечен. Здесь вторая селекция. Отсюда тоже мож­но уйти, если есть десять тысяч... записку передать — пятьсот злотых. У вагонов двое полицаев: еврей и эсесо- вец. Пересчитывают контингент: сто человек на вагон. Шестьдесят вагонов. Кто еле на ногах держится, тех не берут; отец верит, что их и правда на работы везут, раз больные не годятся... Тем, кто сам вызвался ехать, дают на дорогу три кило хлеба и кило повидла, остальным — кило хлеба и полкило повидла. Проводники — все поля­ки. ... У вас жар?

Старик. Не обращай внимания. Говори.

Девочка. Тут оцепление. Солдаты скучают, анекдоты рас­сказывают. Мария Траубе одна осталась, но все равно каждый день на всех стол накрывает... А вот голубень­кий кружок — это новорожденный! Новорожденный! Представляете? Стефа дитя родила!

 

[1]7

К ач марек. Как вы меня нашли?

Бланка. Расспрашивала.

Качмарек. О чем?

Бланка. О том времени. Сказали, вас можно застать в суббо­ту. Я приходила на той неделе, не застала...

Качмарек. Садитесь сюда. И ничего не трогайте. Вот ката­лог, смотрите. Если что заинтересует, отметьте номер.

Бланка. ...

Качмарек. Сейчас покажу, сами не трогайте. № 217, Редчай­ший документ, и описание очень живое. Я прочту: “Пе­ред вами на одном листе вся история гетто, увиденная изнутри. Но самое интересное — как увиденная и кем. Тот, кто рисовал карту, пока работал над ней, учился ре­меслу — вот здесь еще неумелая рука, здесь уже лучше, а