Двор, забор, трава, асфальт.

Снега еще нет.

На мне ночнушка.

Если буду смотреть в окно, вот так стоять и смотреть, она обязательно придет.

Двор, забор, трава, асфальт.

Смотреть, не моргать, хоть мне и холодно.

Черный лучше серого, серый лучше коричневого, а белый цвет — самый лучший.

Холодильник перестал гудеть. Поднимается в свою комнату Лина, ставит кассету, потом останавливает, перематывает, я все слышу.

И только что опять моргнула.

Папа откашливается, он в большой комнате.

— Ну, привет, Котовась.

 


Только он никогда так с Котовасем не разговаривает. Это он просто чтобы меня заманить.

Я босиком, коленки сжаты. Если она не придет, одеваться нет смысла, а придет ли она, я не знаю. Не знаю, и всё.

А вот если придет, мы пойдем в кафе. Только я никогда не знаю в какое, может, ни в какое, может, она вообще передума­ет куда-то идти, никогда не знаешь, какой она будет, у нее только волосы не меняются, волосы она всегда распускает. И ногти, ногти она грызет, она рассеянная, зато, если в хоро­шем настроении, то все время на меня смотрит и улыбается, и гладит по руке, когда мы сидим за столом, покупает мне ка­као, кладет сахар, размешивает и спрашивает “вкусно?”, а по­том кладет еще сахар и спрашивает, вкусно ли теперь. А вот ес­ли что-нибудь ее напугает... Лицо у нее тогда бледнеет, волосы рыжеют, а глаза становятся большие-пребольшие. Со­всем как у колдуньи, как у жестокой белой колдуньи.

И вдруг она — раз! — заливается слезами, — раз! — дрожит, — раз! — все забывает. Ох нет. Раз — и забывает. Закушу губу, пока не начала думать про тот раз. Снег, снег, белый-белый-белый. Кото вас ь пришел.

Трется о кухонную стену. А вдруг он подойдет? Что мне то­гда делать? Наклониться его погладить я не могу, я должна все время следить за забором и калиткой. А Котовась мяучит. Вдо­бавок я слышу Лину, Лина спускается по лестнице, вон, уже в дверях, вижу ее краем глаза — темные волосы, розовая толстов­ка. Крутит волосы рукой.

  • Есть пока не хочешь? — спрашивает.
  • Нет пока.
  • Могу сделать бутерброд.
  • Я только что съела медовые хлопья.

Вранье.

Лина больше не хочет навещать маму. Если я спрашиваю, говорит — а чего я к ней поеду? Вот пришла и смотрит на меня, а я смотрю на забор, он черный, черный лучше серого, у всех домов в нашем районе одинаковые заборы. А ела я только торт, который мне принесли в кровать. Но я правда больше не хочу, а правда лучше вранья.

  • Так и будешь стоять и смотреть в окно? — спрашивает Лина.
  • Если не возражаешь.

И Лина ушла.

Ой, опять начинается, нет, только не это. Нет-нет, надо что-нибудь придумать, нет, нет, не надо, пожалуйста. Меня

 

мутит, этот приторный запах, он у меня в голове, нет, Надо подумать о чем-нибудь хорошем. Лина всегда так говорит, она садится на кровать, крепко меня обнимает и говорит, поду­май о чем-нибудь хорошем.

И я знаю, о чем думать: как я выиграла конкурс рисунка, и наша учительница вызвала меня к доске, пожала руку и вручи­ла шоколадку; и как мы с мамой ехали из центра, а у меня в ру­ках была клетка; и как я до этого засмотрелась в окно зоома­газина, а мама сказала: “Можем зайти”.

Она подержала мне дверь. Внутри галдели птицы. Я по­шла к хомячкам и заглянула к ним в ящик. Хомячки были ко­ричневые и белые, они ползали друг по дружке, наступали друг дружке на головы, я помню все в точности, я сказала: “А сколько хомячок стоит?”

Тогда к нам подошла девушка, продавщица: “На хомячков сейчас скидка. Один зверек — всего сорок крон”.

  • Сорок крон! За хомячка! Всего сорок! — сказала я, и ма­ма засмеялась Первой, а девушка — второй.

И когда она, та девушка, отошла, мама спросила:

  • Эмили, хочешь хомячка?
  • Да! — я улыбнулась, и мама улыбнулась в ответ, так мы и смотрели Друг на друга, и улыбались, и я выбрала себе Фру Берг.

Она была вся белая. У нее были черные глазки и ротик-улыб­ка. За сорок крон.

Наших денег хватало только на самую маленькую клетку, они ведь дорогие, но раз уж у меня есть хомячок, то должна быть и клетка. А еще через неделю мой рисунок победил в классе на конкурсе, и учительница, прежде чем повесить на стену, пустила его по рядам, он назывался “Вещи для хомяч­ка”, так я внизу написала. А теперь слышу папу, он листает га­зету, и еще шум хоть бы не... Ну вот, так я и знала.

  • Эмили, — кричит папа, — не подойдешь ко мне?

Молчу.

  • Ясно, — говорит папа.

Шуршит отложенная газета, он встает и идет, пол скри­пит скрип-скрип, папа останавливается и стоит.

Чувствую затылком, как он на меня смотрит.

Говорит, стоя в дверях:

  • Я тут подумал, а не сыграть ли нам в “ералаш
  • Я еще постою.
  • Может, Лина тоже будет.

Не отвечаю.

 

Котовась вылизывает; себе хвост. Папа уже зашел в комнату. Развернул стул спинкой вперед и сел. Сидит и на меня смотрит.

  • Так и будешь сидеть? — спрашиваю.
  • Почему бы и нет.

Я вздыхаю и придвигаюсь ближе к окну.

Кладу ладони на стекло, вокруг них появляется туманный след.

Сколько времени я могу не шевелиться? И не шевелиться — на­сколько? С руками вот так. Вплотную совсем. Вот если к че­му-то тянешься, то разве достанешь? Нет, не совсем, сколько ни прижимай пальцы к стеклу, все равно остается зазор в не­сколько атомов, и сколько ни дели, всегда будет доля еще мень­ше. А если взять что-нибудь большое, то обязательно найдется еще больше. Ой, Котовась, Котовась, что же ты делаешь? Ты мурлычешь? Или просто под ногами крутишься?

Ногам пушисто от меха.

Тепло.

Приятно.

Ладно, взгляну на него, всего на секундочку.

А он — шмыг к еде. Котовась, он ест из пепельницы, а мне хо­чется настоящую голубую пластмассовую миску, на которой на­писано “Котовась”. Мне нравятся такие миски. Нравятся иг­рушки из зоомагазина — тряпочные мышки, зеркальца для птиц, ошейники с бубенчиками. Клетку я держала обеими рука­ми, у меня никогда не было ничего такого серебряного и бле­стящего, а Фру Берг сильно перепугалась и спряталась в доми­ке, ведь вокруг машины, и холодный ветер, и перекрестки со светофорами. В магазине было много роскошных клеток, но моя тоже хорошая, в ней есть поилка, и мисочка, и домик с красной крышей, а колесо голубое, оно сбоку привешено.

На следующие выходные я, как пришла, сразу увидела, что Фру Берг не кормили. От голода она начала подгрызать свое колесо. Тогда я сказала маме: “Еду нужно давать каждый день, смотри не забудь”. А мама ответила: “Хорошо”.

Она стояла у раковины с грязной посудой. Просто стояла.

Смотрела прямо перед собой и покусывала губу.

  • Помочь тебе с посудой? — предложила я, беря полотенце.

И мы вымыли посуду.

А потом я убежала из кухни и долго-долго играла с Фру Берг.

В тот вечер она до отвала нахомячилась.

Фру Берг. Фру Берг. Нет-нет-нет. Надо задержать дыхание. Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь. Двадцать семь,

 

двадцать шесть, двадцать пять. Я тебя люблю, я тебя люблю. Двадцать три, двадцать два, двадцать один. Не забывать гово­рить “я тебя люблю”. Не забывать улыбаться за столом. А по­том, когда мы прощаемся, я должна сказать “спокойной но­чи”, спокойной ночи, спокойной ночи — повторять про себя до тех пор, пока не перестану ее видеть. Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи. Одиннадцать. Десять, ко­гда больно, я могу думать только о воздухе, четыре, три, два, ну все, теперь можно выдохнуть.

Окно вокруг моих рук стало белым. Запотело. Мне холодно, тепло лучше холода, но ледяной холод лучше жара. Папа так и сидит на стуле, задом наперед, интересно, сколько он соби­рается тут сидеть и глядеть на меня?

  • Эй, — говорит он.

— Да.

  • Так тут и простоишь весь свой день рождения?

Не отвечаю.

  • Эмили, ну посмотри на меня!

На секунду перевожу на него взгляд:

  • Что?

А потом опять смотрю в окно. Волосы у папы спутаны, нос — большой, глаза — тоже.

Я смотрю в окно, но все слышу, вот вернулась Лина, слышу ее, вот она идет, вот остановилась, стоит за дверью. А теперь идет прямо к нам. Говорит:

— Извините, я в холодильник.

Придвигаюсь к папе.

За моей спиной Лина открывает дверцу холодильника. Места мало, от Лины пахнет духами. Она достает молоко. По­том идет к шкафу за какао. Я смотрю в окно, двор, забор, тра­ва. В кружке звякает ложка, значит, Лина размешивает какао.

Потом стоит у кухонной стойки и пьет.

А папа сидит, заложив руки в карманы, и смотрит на меня.

Вот бы они ушли.

Вот бы снег выпал.

Вот бы я была чуть-чуть другой.

И у меня была бы младшая сестра, совсем малышка, у малы­шей нет зубов и во рту гладко, а на голове есть такое место, родничок, мне всегда хочется к нему прижаться щекой. Это как с маленькими зверьками. Их всегда очень хочется при­жать к себе, крепко-крепко. Нет. Не смей.

— Здесь я стою, — говорю.

 

Они на меня смотрят. Не знаю, зачем я это сейчас сказала.

Пойдем, пап, — говорит Лина.

  • Я думал немного поговорить с Эмили, — говорит папа.
  • Она не хочет разговаривать, — говорит Лина. — Оставь ее.

Папа встает, берет меня за плечи и слегка встряхивает. Он загородил мне весь вид, от него пахнет стиральным порош­ком, я пробую смотреть мимо, не выходит, и я смотрю на не­го в упор.

  • А можно, мы поговорим в другой раз? — я выворачива­юсь у него из-под руки и снова встаю у окна, смотрю на улицу, двор, забор, серый, коричневый.

Хорошо, что он уже уходит.

Папа ведь не верит, что она придет. Хотя она позвонила и по­обещала. Но он все равно не верит, а я вот не сомневаюсь, мы договорились по телефону, я отпирала дверь, и зазвонил те­лефон, я возвращалась после физкультуры, а у мешка для сменки оторвался шнурок, так что я несла его в руках.

  • Привет, это я, — сказала она.
  • Привет.
  • Я тут задумалась, чего бы ты хотела на свой день рож­денья? — спросила она, но тогда мне ничего не пришло в го­лову.

Мне хотелось кожаный рюкзак, но это дорого, а еще — вся­ких кошачьих игрушек и штук, но я подумала, вдруг она тогда вспомнит про тот раз и про Фру Берг. И поэтому я ответила, что не помню.

  • Не помню, чего хотела.

А она болтала себе дальше, да ты в какое кафе хочешь пой­ти, да я тебя заберу до обеда, она точно это сказала, я же сама слышала и знаю, что говорила она всерьез. Ой, а Лина уже на улице.

Идет к калитке. Опять не натянула задники у ботинок, ей лень нагибаться, так, а куда это она? Если только к почтовому ящику, нет, не туда, ничего не понимаю, даже куртку не наде­ла, мне не нравится, что она куда-то уходит, а толстовка у нее так и светится розовым.

Она переходит дорогу и заходит в калитку к Сиверсенам.

Не понимаю, зачем.

Ну, со мной она все равно бы не пошла, если я зову ее к ма­ме, она говорит — а чего я к ней поеду? — а я говорю, — а чего бы не поехать? — там скучно, — говорит Лина, но это неправ-

да. Мне вот ни капельки не скучно, даже веседр бывает, как в тот раз, когда мы играли в “ералаш” на заднем дворе и пришли все соседи, и я выиграла кучу денег, я Лине говорила, но она Г     только кивает и качает головой. А в другой раз мы приводили

ил «/айв в порядок мою комнату, она у меня там большая, про это я то­же говорила Лине, и про те выходные, когда у меня была Фру Берг, я тогда лежала в кровати и слушала, как она бегает в ко­лесе, а в воздухе пахло опилками, мехом и разными зернышка­ми. Фру Берг бегала и бегала, всю ночь напролет, и колесо жужжало, вирр-вирр-вирр, а когда она пила, начинала щел­кать поилка, которая похожа на соску и висит на решетке. Я все время просыпалась, но это ничего. Все было такое новое.

А на следующий день была суббота, и пошел дождь. Я села в кровати. Штор у меня там нет, я смотрела на серое небо, на улицу, на людей, которые выгуливают собак или идут с паке­тами через перекресток. Защелкала поилка. И всё было новое и чудесное. В тот день я учила Фру Берг бегать через втулки от туалетной бумаги, и совсем забыла, где я и кто я, забыла, что я Эмили, хомячок — это ведь не кошка, с ним все немнож­ко иначе. Когда она бегала у меня по руке, руку как будто иго­лочками кололи. И она была такая маленькая, я брада ее в ру­ку и все время боялась раздавить, сожмешь покрепче или книгой толстой хлопнешь — и все. Дождь лил и лил, окно бы­ло совсем мокрое, В комнате красиво горела золотым светом лампа. И я стала другой девочкой.

А Фру Берг пробежала через втулку.

Это был самый лучший день.

Ну почему все всегда так заканчивается? Самое лучшее — а сразу за ним самое худшее, и так без конца. Потому что потом появился этот ужасный запах.

Так вот, самое худшее.

В следующие выходные я пришла, поставила сумку и побежа­ла в комнату.

Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь.

Выброси эти глупые мысли из головы.

Наступила осень, и я пришла, поставила сумку. Надо про­сто забыть, забыть, но я не могу забыть, двадцать шесть, два­дцать пять, двадцать четыре, я вошла в комнату, а там этот ужасный запах. Такой приторный. И я крикнула: “Привет, Фру Берг!”

Только я все уже поняла. Хомячки так не пахнут. Фру Берг лежала на опилках, я ее взяла, она была вся мягкая, и плоская,


как тряпочка, она умерла давно, я думаю, потому что глаза у нее совсем высохли.

Восемнадцать, семнадцать, шестнадцать.

Все, сказала.

Шестнадцать. Я сказала, я только что это сказала! Ой, я бросила считать, надо начать сначала, я же сказала “не за­будь”, только я сказала “еду ей нужно давать каждый день, смотри не забудь”, как я могла не сказать про воду? Ой, забы­ла, что нельзя дышать, тридцать, двадцать девять, двадцать восемь, а дождь, он все лил, и лил, и лил. Я ехала домой и ре­вела, сидела в такси и ревела, она отправила меня на такси, потому что у меня не получалось, ну никак не получалось пе­рестать плакать, а терпеть меня такую у нее не было сил, она вывела меня на улицу, под дождь, повесила сумку мне на пле­чо, лямка больно впивалась, я сразу промокла, а она вышла на край тротуара ловить машину, прямо в домашних тапочках. Подъехало такси, погасило табличку на крыше.

Шофер ничего не говорил. Только поглядывал на меня в зеркало, я скорчилась, голову опустила к коленкам, смотрела на нитки в ткани и на свои слезы, они капали и оставляли звездочки, а мы ехали, я уперлась в коленки лбом, мы ехали и ехали, потом остановились и шофер сказал: “Ну вот ты и на месте”.

Я выпрямилась, но штаны на коленках уже промокли на­сквозь. Я увидела тротуар, и куст, и несколько белых доми­ков, в голове гудело, я не сразу сообразила, что знаю эти до­мики и что это мой тротуар.

Шофер вышел и открыл мне дверцу. Когда я поставила но­ги на землю, папа уже бежал ко мне, но, пока он мчался через палисадник, ноги у меня подкосились, сил стоять больше не было, я сидела на асфальте с закрытыми глазами, упиралась лбом в забор и шептала, что Фру Берг умерла.

Фру Берг умерла, Фру Берг умерла.

Вот что я шептала.

И тогда дождь перестал.

Папа заплатил шоферу, я привалилась к изгороди, потом на ступеньку вышла Лина, я услышала, как отъехало такси, Лина села на корточки, обняла меня и потянула назад.

— Не надо так делать, — сказала, — у тебя весь лоб будет в клеточку.

А как же мне теперь?

 

t Как я теперь войду к себе в комнату? И* мой рисунок висит сверху над доской, чтобы всем было видно. Как я теперь пой­ду в школу?

Потом они отвели меня в дом и уложили на диван. Папа стал задавать вопросы, а я только мотала головой и прижимала к горлу голубую подушку, он спрашивал и спрашивал, а я, захле­бываясь и всхлипывая, говорила что-то про поилку, и миску, и конкурс рисунка, у меня никак не получалось рассказывать по порядку, и папа сказал:

  • Эмили, ты можешь объяснить, что случилось?

А у меня в голове все перепуталось, я даже думать толком не могла, но в конце концов Лина догадалась. В конце концов Лина поняла, в чем дело.

  • Она забыла дать хомячку воды, — сказала Лина.

t- Забыла? — переспросил папа.

Я кивнула в подушку.

Папа поднялся. Вскочил и пошел было к телефону, но я от­швырнула подушку, побежала за ним и повисла у него на руке.

ЙУ Не звони! — кричала я. — Не звони!

Я висела у него на руке и поджимала ноги, чтобы стать как можно тяжелее, так что он не мог бы донести трубку до уха.

Лина тоже сказала:

, — Не надо, пап.

Тогда он положил трубку и вернулся в гостиную. А я так и висела у него на руке, как платье.

Только я думаю, что он ей все равно позвонил, позже.

И она, наверно, подумала, что я ее теперь ненавижу.

Потому что с тех пор она мне больше не звонила.

Она мне больше не звонила, а мне надо было в школу, и в по­недельник я туда пошла. Собралась, надела рюкзак и шагнула за дверь. Представила, как выключаю голову, и смогла пойти.

А она мне больше не звонила, прошло много выходных, и октябрь, и ноябрь, она не звонила до того самого дня, когда я вернулась из школы с порвавшимся мешком для сменки и сра­зу, как дверь открыла, услышала телефон.

Я бросила сменку на пол, взяла трубку, а она сказала:

  • Эмили, это я.
  • Привет, — ответила я.

Я тогда не сказала, какой хочу подарок.

Я заговорила было, но голос не слушался. Поэтому я за­молчала.

  • Ну, тогда договорились: я тебя заберу и пойдем в ка- i фе, — сказала она.