И стала рассказывать дальше, про соседей, и про своего врача, и у нее был такой высокий фальшивый голос, а я слу­шала, слушала и даже вспотела. Я всегда потею. Хоть в душ по­том иди. Пот так и стекал у меня по рукам.      

Наконец она сказала:   тщт!

  • Ну, пока, дружок, увидимся.

Дверь Сиверсенов открывается. Ярко-розовое пятно — это Лина. Выходит из двери спиной вперед и захлопывает ее но­гой. Потом поворачивается и спускается по лестнице, у нее что-то в руках, картонная коробка. У нее плохо получается идти, потому что ботинки сваливаются. Холодильник пере­стает гудеть. Лина наклоняется, ставит коробку на землю, на­тягивает ботинки и снова берет коробку.

Держит ее обеими руками. Ей наверняка холодно, дыхание выходит белым паром, Толстовка почти светится, она быстро переходит дорогу, темные волосы, белое лицо. Поднимается по лестнице и толкает дверь, по полу тянет сквозняком, и я ее больше не вижу.

Надо смотреть, не моргать. Снега еще нет.

 

Но она сказала, что придет. И мы пойдем в кафе.

Я, наверно, устала — в голове как будто покалывает.

Скрипнул пол в прихожей. Это Лина. Она стоит на пороге.

Прижимаюсь лбом к стеклу. Двор, забор, асфальт. И стек­ло подо лбом холодное. Я вот-вот захочу спать. Может, Лина будет кукурузные хлопья, не знаю.

Она откашливается. Подходит ко мне, я чувствую у себя на плече руку, рука холодная.

  • У меня для тебя подарок, — говорит Лина.
  • Подарок? — на секунду перевешу на нее взгляд, она улы­бается.
  • Я думала, куртка от вас обоих,
  • Верно, — говорит Лина. — Ноу нас есть еще один.

Она выходит в прихожую и возвращается с коробкой в ру­ках, с картонной коробкой, это та самая коробка, теперь я по­няла.

  • Открывай осторожно, — говорит Лина.

Я забываю, что надо смотреть в окно.

Я помню все подарки от Лины. Пеня, и кожаный пенал, и фломастеры-хамелеоны, а в этом году-** красная куртка. Ля на. Она больше не хочет навещать маму , говорит: "А чего я?"

 

ней поеду, и так каждый раз. Но Лина! Подарю ей на дети» ро­ждения теплую огненно-красную куртку.

И вот я держу коровку. Ее не закрыли как следует, только при­хватили маленьким кусочком скотча посередине.

Я подарки упаковываю не так, я беру блестящую бумагу, много скотча и лент. Смотрю на Лину, а она смотрит на меня и улыбается.

Смотрю на коробку.

Отдираю скотч и открываю.

Это хомячок.

ЯНН

Белый, как Фру Берг.

Но Фру Берг, она ведь умерла.

,

Она лежала тогда совеем как тряпочка или маленький носо- И у меня ведь нет4 клетки.

Я забыла смотреть в окно, я про это забыла, давно забыла, и теперь будет несчастье, я забылась совсем.

  • Мы забрали у мамы твою клетку, — говорит Лина. — Она в кладовке.

... — Да, — говорю я.

  • Я и корм для хомячков купила, — говорит Лина. — И опилки тоже.
  • Да, — говорю я.

Хомячок ползает по коробке. Я ставлю ее на стол.

  • Ты что, совеем не рада? # спрашивает Лина.
  • Рада.

И тут я как зареву. Я рыдаю и не могу остановиться, а хо­мячок скребется в коробке, я вся трясусь от рыданий, шата­ясь, иду к раковине, а голова, глупая моя голова, никак не мо­жет не думать, она думает: что, если мама сейчас придет, я стискиваю руками голову, а Лина кричит: — Папа, папа!

Но он наверху или вышел. Лина берет меня за руки и креп­ко ик сжимает:

  • Эмили, в чем дело?

Я молча оседаю на пол , у нее не получается меня удержать, а хомячок скребет коробку, пытается выбраться, и Лина говорит:

  • Мне отнести его обратно в зоомагазин? Ты этого хо-

Она отпускает меня и тянется за коробкой, но я кричат —

Я бросаюсь на пол, заползаю под стол, жмусь к ножке сто­ла и зажимаю уши:

  • Нет! — кричу я. — Нет!
  • Что тут происходит? — это папа.

Лина начинает объяснять, папа пытается вытащить меня из-под стола, но я изо всех сил цепляюсь ногами, зажимаю уши, зажмуриваю глаза и кричу: — Не отдавайте его! Не надо!

Тогда он меня отпускает, я прижимаюсь к ножке и кричу: — Я его люблю! Люблю!

Папа с Линой стоят неподвижно, и уже совсем темно, я бьюсь головой о ножку, кричу и кричу, и теперь хомячок на­верняка ужасно напуган.

 

***

Уже почти вечер, мне так кажется.

Небо потемнело.

Мои руки на подоконнике.

Хомячка забрали и унесли наверх.

Котовась тоже куда-то делся.

— Котовась, — шепчу я, — Котовась.

Но он не приходит, может, ушел на улицу.

Мне можно стоять здесь, сколько захочется.

Я широко раскрываю глаза. Смотрю в темноту, двор, забор, трава. Папа надел на меня шерстяные носки. Ногам жарко, и они устали.

Закрываю глаза.

Что я знаю белого?

Холодильник белый. Ночнушка у меня белая, и перед сном у меня побелеет лицо, нет, еще не пора, надо открыть глаза, раз, два, три, у меня белая ночнушка. А что-то все пада­ет и падает.

Мой лоб стукается о стекло.

Когда я открываю глаза, все другое.

Это снег, снег идет. Ложится первая пороша. На все.

Трава теперь белая.

И двор теперь белый.

А белый цвет — самый лучший.