Бернт Бирман рассказал, как однажды он пришел домой из школы, а было ему тогда семь лет, и увидел, что мать сидит на лестнице, а вокруг нее стоят все их чемоданы, которые обычно хранились на чердаке. Она обняла его и не отпускала так долго, что он вспотел и в конце концов вырвался. Он не спросил, куда она собралась, потому что проголодался и хо­тел посмотреть телевизор. Через несколько часов вернулся отец, он слишком засиделся за кухонным столом, и Бернт по­нял, что жизнь изменилась и мать не вернется.

 

Месяцем позже его разбудила тряска в автомобиле. Они с отцом спускались по самой узкой и тесной дороге, какую он только видел в своей жизни. Отвесная скала вздымалась так вы­соко, что ему не было видно, где она кончается, как он не при­жимал голову к оконному стеклу. С другой стороны под ними бушевали волны, ударяясь о громадные валуны и разлетаясь бе­лыми брызгами. Он попробовал снова зажмурить глаза, но дол­го с закрытыми глазами не продержался. Еще через несколько минут они миновали мол и подкатили к кучке развалюх на са­мом краю земли. Ни в одном из домишек не горел свет. Бернту подумалось, что домики больше всего напоминают город-при­зрак. Они проехали еще один мол и остановились возле ка­ких-то ржавых и разбитых автомобильных остовов. Отец от­крыл дверцу. Бернт сделал то же самое. После пяти дней поездки на машине они добрались, наконец, до Нюксунда.

Дом в Карлсруэ отец продал сразу же, как мать Бернта по­кинула их. Поддавшись минутному порыву, он купил пристань в покинутом жителями норвежском рыбацком поселке. От зна­комых он узнал, что такой шанс легко упустить, если не дейст­вовать незамедлительно, ведь едва ли у побережья Норвегии еще остался островок, на котором не поселился уже бельгий­ский архитектор, уставший от городской скученности, или за­лив во фьорде, где не обосновалась уже коммуна голландских художников или веганский коллектив из Восточной Пруссии. Каждое богом забытое местечко, которое норвежцы покинули и оставили в распоряжение природы, оккупировано и оприхо­довано поздними хиппи в жилых фургончиках самодельной конструкции, рассказал этот приятель. Но это было неправ­дой. В то время вторжение центральноевропейских романти­ков, обожающих природу, едва начиналось, вовсю они хлынут как минимум десятилетием позже.

Однако у отца имелись друзья, которые провели отпуск па Лофотенах, и они готовы были поклясться, что нигде не сыщешь такой красоты, как Лофотенах этих, так что, когда ему подвернулось объявление о том. что на Лофотенах прода­ется пристань, он не стад медлить.      Рассчет был, что денег от продажи дома хватит, по крайней мере, на два гола в Норве­гии. но отец думая так жить до тех пор. пока не пересек гра­ницу и не увидел здешний уровень цен. Теперь он ломал голо­ву. удастся ли им прокормиться; но он тал же забыл об этом, когда перед ними открылся окутанный сумерками рыбачий поселок. Это место оказалось еще более нетроттым, диким и пустынным, чем он себе представлял.

Йозеф Бирман зашагал к тому, что, судя по карте, являлось купленной им пристанью, Иозеф и Бернт Бирманы единствен­ные жили круглогодично в окраинном рыбачем поселке муни­ципалитета Экснес. Десятилетием ранее муниципалитет более иди менее насильственно переселит остатки местного населе­ния ближе к центру округа, чтобы сэкономить на вложении средств, необходимых для поддержания в этой глуши базовых услуг, как то: почты, соцработников и детского сада. Бернга пришлось ежедневно возить в школу и назад. Дома ему нечем было заняться, и получилось, что он то помогал отцу ремонти­ровать пристань, то они вместе выходили в море наловить ры­бы к обеду. Отец показал ему, как чистят и разделывают рыбу, и в конце концов это стало у Бернта ловко получаться.

Иозеф устроился на неполную ставку смотрителем маяка, вкупе с должностью ему полагалась большая лодка, на ней он по выходным объезжал маяки и проверял, все ли с ними в поряд­ке. Бернта укачивало даже при небольших волнах, поэтому час­то он оставался дома в здании пристани, которое они со време­нем неплохо обустроили, читал, слушал радио, смотрел телевизор. Но они были не единственными, кому приглянулся Нюксунд. Постепенно в заброшенной рыбацкой дерев\тике появились и другие люди. Родственники насильственно пересе­ленных постоянных жителей начали привадить домишки в по­рядок и нспользоватыix летом как дачи. В жилых фургончнках или на арендованных в аэропорту Эвенес автомобилях потяну­лись туристы. Но заезжий люд оставался ненадолго и почти никак не мешал привычному коду обыденной жизни Бернта с отцом. Иное дело хиппи , которые как-то в среду через пару лет запарковали свою машину на моду напротив дома Бирманов. Хиппи вывалились из машины со всем своим скарбом и радо­стно улыбаясь, помахали рукой Бернту и его отцу. Верит пола- гад, что через несколько деньков они .двинутся дальше, но они остались надолго. Хиппи были представлены дамочкой лет за тридцать с растафарскнми дрелями, лысым мужиком постар­ше. а также их дочерью того же возраста, что и Верит, и младенцем. Но в противоположность соседям из Германии, хиппи свою пристань ремонтировать не стали. Они предоставили раз­валюхам разваливаться дальше и поселились в сарае на задах; он еше как-то держался. Именно то, что происходило с Бернгом Бирманом в период сосуществования с хиппи, в особенно­сти интересовало Перниллу Дальгрен. Само собой, они с хиппи кое-чего накуролесили, о чем он никому не рассказывал. Но по­сле совокуплений с Перниллой, на диване или в постели, он расслаблялся и рассказывал ей о своих стараниях всячески от­равить жизнь хиппи, поселившихся по другую сторону мола; он и сам не до конца понимал, зачем он это делал. Забавы ради? Или он их попросту ненавидел? Он не знал. Однажды он попы­тался столкнуть с причала в воду коляску со спящим младенцем, но одно колесо застряло в прогнивших досках, и коляска не упа­ла в воду, но завалилась на бок, младенец выкатился из нее, да так и валялся, надрываясь от плача, пока за ним не прибежала мать; Бернт к тому времени уже спрятался. Бернт рассказал Пернилле о девчонке-хиппи, с которой у них завязалась своего рода дружба, хотя дружба это не совсем то слово. Они уходили в горы и вели там долгие разговоры. Ему удавалось уговаривать ее делать вещи, которые она делать не хотела, например: выма­зать родительскую постель экскрементами младенца, не разго­варивать с ними по несколько дней кряду, баловаться со спич­ками под диваном или долго не возвращаться домой после наступления темноты. Он вынуждал ее делать то, чего она боль­ше всего боялась, а всякий раз, как она рассказывала ему о чем-нибудь, он использовал рассказанное против нее, и все-таки она каждый день снова уходила с ним в горы. Бернт стыдил­ся того, как он с ней тогда обращался, и не мог объяснить, по­чему он так поступал, но теперь чувствовал некоторое облегчение, рассказывая об этом человеку, который не осуждал его, не критиковал и который, похоже, не только не был потря­сен, шокирован или разочарован. а скорее совсем даже наобо­рот; Пернилла Дальгрен поощрительно ему улыбалась.