Это были столбцы из слов и

 

цифр, » которых он поначалу не разобрался, но постепенно уяснил, что они представляют собой нечто вроде трехмерного листа «формате Excel всего ему хотелось бежать, но он был не н состоянии сдвинуться с места и зафиксировал взгляд на тексте, расположенном ближе всего ко входу. Справа, начи­ная с потолка и до самого пола, шли колонкой заголовки.

 

Аллергии

Беспричинное нытье Волосяной покров Единоличные решения Едкий сарказм Запор

Игра на деньги Интим

Ковырянье в носу Количество близких друзей Конфликты на работе Курение

Курсы лечения пенициллином

Кусание ногтей

Личная гигиена

Муки совести

Нападки

Невыразимая горечь

Непоседливость

Одиночество

Онанизм

Опоздания

Оральный секс

Отсутствующее присутствие

Пение

Подарки

Поездки

Приступы страха

Просмотр телевизионных программ

Проявления раскаяния

Пуканье

Рак

Родимые пятна

Романтические поступки

Сильное опьянение

Срывы

Сюрпризы

Уединение

Чтение книг

Шашни на стороне

Юмор.

 

В следующем столбце указывались цифры, обозначаю­щие, сколько раз регистрировались подобные не щи, а и по­следнем — период, н который над ним производились наблю­дении. Под конец сообщались дополнительные сведения, и в некоторых случаях рядом была вывешена визуальная доку­ментации. Отсутствие пояснений и расстроило, и восхитило его. Совершенно непостижимо было, как она сумела вот т ак выставить его на всеобщее обозрение, ничего ему не сказав, ни словечком не намекнув. С педантичностью статистика она распорядилась тем материалом, который являл собой Бернт Бирман, представив его в виде доступных наблюдению фак­тов. Он открыл дверь, которая, как он полагал, вела наружу, но попал н длинный коридор, по обеим сторонам которого, в свою очередь, располагались еще двери. Он не мог больше этого вынести и бросился вперед по коридору, ужасаясь то­му, что может скрываться за каждой из этих дверей. В самом конце коридора он открыл дверь в тесную комнатенку, по стенам которой были развешены световые экраны. Распро­страняемый ими приглушенный свет создавал в комнатке приятную атмосферу. Он различил какое-то еле слышное бормотание. На первых лайтбоксах демонстрировались изо­бражения Нюксунда и людей, которых он сначала не узнал. Он подошел поближе и обнаружил, что это те самые хиппи. Здесь они были изображены возле своей пристани, в своем автомобиле и в лодке, на заливе. Они улыбались в камеру и выглядели так, будто каждое семейное событие, запечатлен­ное на фотографиях, еще более сплотило их; казалось, фото­граф довольно хорошо знает и эту семью, и обстоятельства их жизни, и это вызвало любопытство Бернта Бирмана. Он надел наушники, висевшие под изображением опустевшего в дождь Нюксунда. И опять услышал свой голос. Пернилла Дальгрен, лежа с ним вместе на диване, сделала аудиозапись его рассказа о хиппи. Он слушал, каким смущенным, каким жалким он был, откровенничая перед ней. Он ей все расска­зал. А вот тут у него вроде даже голос сорвался? Он повесил наушники на место и подошел к следующему экрану. На нем он увидел своего отца, надел наушники и услышал, как отец рассказывает о гадостях, которые Бернт Бирман вытворил с этими хиппи, да в таких подробностях, что он не смог этого слушать, и опять снял наушники и повесил на место, Это что же, она съездила в Нюксунд и интервьюировала его отца, а тот ему даже ничего не рассказал? В следующем боксе он уви­дел хиппи-мамашу. Надев наушники, он откуда-то с середины услышал ее рассказ, как они приехали в Нюксунд, какими сво­бодными себя чувствовали, какие возможности перед ними раскрылись — как они думали.

— Но это до тех пор, пока мальчишка все не испортил, — сказала она.

Дальше Бернт Бирман слушать не захотел и перешел к сле­дующему изображению, на котором, как он догадался, пока­зывали хиппи-младенца, но уже выросшего во взрослую де­вушку, смотревшую прямо в камеру; видно было часть обширной татуировки, начинавшейся у нее за ухом. Судя по тому, что за спиной подросшего младенца виднелась замузю- канная граффити стена, Пернилла ради этого интервью езди­ла в какой-то большой город. Последний экран демонстриро­вал крупным планом прелестный портрет теперь уже совершенно взрослой девчонки-хиппи. Щеки ее были усыпа­ны веснушками, взгляд ясный и проницательный. Он взялся было за наушники. Ощутил, как жесткая резина впивается в кончики пальцев. Но тут же выпустил наушники из рук. Не ос­мелился. Не захотел. Что она скажет о нем? Что он натворил? Он опустил глаза и обнаружил, что пол весь залит жидкой грязью. Пройдя остававшиеся до двери несколько шагов, он открыл ее и вышел на дневной свет.

Народу перед ведущей в амбар рампой собралась тьма-тьму­щая. Машины пришлось парковать даже с другой стороны от жилого дома, они заняли всё место до старого колодца. Бернт Бирман был ошарашен и измотан. Больше всего ему хотелось побыть одному, но к нему многие подходили, люди, с которы­ми он познакомился по работе, или друзья и знакомые, вовсе не имеющие отношения к так называемой сфере культуры, ко­торая в эту субботу нашла дорогу к дальнему берегу Стейгена.

Было очевидно, что ДОКУМ пробудил любопытство не только у просвещенной и интересующейся культурой части населения региона, но и у тех, кто от нее находился на рас­стоянии световых лет — с обеих сторон, как со стороны узко­лобых спортивных кругов, отметил он, увидев, как в амбар входит тренер по волейболу, так и со стороны консерватив­ного торгового сословия, подумал он при виде известного ресторатора. Бернта Бирмана расспрашивали о его мнении. Но больше всего о его ощущениях.. Разница между людьми, уже побывавшими на выставке и увидевшими там все бирман­ское, и теми, кто еще только собирался туда зайти и не подозре вал о том, что их ждет, была разительной. Те, кто уже ос­мотрели выставку, испытывали определенные трудности в общении с ним, выдавливали из себя бессвязные обрывки фраз, короче говоря, они были шокированы до глубины ду­ши, им не терпелось поскорее сесть в машину и высказать друг другу мнение о том, чему они явились свидетелями, и об­судить. каким человеком оказался этот Бернт Бирман. Мно­гие сочли, что с его стороны было великодушным позволить выставить себя напоказ таким образом. Одна учительница французского языка высказала мнение, что эта выставка важ­на. потому что позволяет людям заглянуть в потаенные угол­ки души совершенно обычного человека, такого же, как они сами. Только когда его в четвертый раз спросили, долго ли он не давал согласия на этот эксперимент, он догадался, что вы­ставку считают их совместном проектом. Все исходили из то­го. что оба проживающих по Шюрвейен, 6 заранее знали, что там будет происходить, и одобряли идею бескомпромиссной публичной демонстрации образа Бернта Бирмана во всей его полноте. Потому что сделала она именно это, озарило его, сумма всего, что совершалось в амбаре, представляла собой образ Бернта Бирмана. Пернилла создала его неприкрашен­ный образ, warts and all[1]. И теперь все могли его видеть.

Пернилла Дальгрен вернулась домой лишь через пару дней после вернисажа. Она заявилась в четверть шестого утра и прошла прямо на кухню, приготовила себе овсянки и ела ее. когда в дверях кухни показался Бернт Бирман. На нем был бе­лый халат, с которым она. как ни старалась, никак не могла свыкнуться.

— Где ты была? — спросил он, пытаясь не показать, что по­следние сутки почти не спал; но это ему плохо у давалось.

Она подняла на него глаза и. улыбаясь, разду мывала, сто­ит ли рассказать ему о своей поездке.

Едва вернисаж окончился, Пернилла сразу селу в свою ма­шину. Почувствовала облегчение оттого, что все \же позади. Сдвинула сиденье назад и вытянула ноги. Левую лодыжку за время работы над ДОКУМом стало сводить. Несколько раз за последние недели она затекала так, что нога превращалась в какой-то распухший чурбан: Пернилла Дальгрен ощущала в ней покалывания, подергивания и зуд. и ей приходилось на­прягать все силы, чтобы в одинокие ночные часы в амбаре от­рывать ногу от пола и волочить за собой. На финишном этапе проектов у нее нередко образовывались на теле такие мертвые точки. Раньше это случалось с коленкой, с бедром, а с локтем так часто, что она даже не могла вспомнить, сколько раз.

Повернув ключ в замке зажигания, она на своем арендован­ном “фиате” вырулила между автомобилями и выехала с пар­ковки. Она сама не знала, куда едет, ей необходимо было про­сто чувствовать, что колеса крутятся. Это помогает ей заполнить пустоту в паузах между проектами. Она любит назы­вать их межпроектными дырами. Если поехать на север, доро­га скоро закончится. Поехать на юг, и она рискует в конце кон­цов оказаться в каком-нибудь цивилизованном населенном пункте, и уж этого ей вовсе не хотелось. Вот она и стартовала в свою тридцатидевятичасовую поездку по округе, двинувшись сначала на юг в сторону Брённёйсунда, Му и Мушёэна, потом на север, в направлении архипелага Вестеролен и Лофотен­ских островов. Поселки и дома повсюду были примерно одина­ковыми. Пологие холмы на побережье Хельгеланда и по бере­гам Офотенских фьордов постепенно сменились отвесными скалами Лофотенских островов. В Брейвике она съела чизбур­гер. В Сволвере — кебаб. Немного не доехав до деревеньки О, Пернилла остановилась, обозрела горизонт и двинула домой, в Тверланд. Потому что ни секунды она не усомнилась ни в том, что вернется домой, ни в том, где же этот дом. Ни разу у нее не возникло желания свернуть к аэропорту, зарегистриро­ваться на первый же рейс в Осло и дальше в Стокгольм. Теперь она чувствовала себя здесь своей.

  • Я каталась, — сказала она.

Он выдвинул стул и сел рядом с ней. Видно было, что ему необходимо высказаться; он собрался с мыслями и вывалил все без обиняков:

  • Когда я позавчера вернулся домой, сначала никак не мог уснуть, — сказал он. На это Пернилле Дальгрен было нечего сказать, и она дала ему знак продолжать:
  • Вчера я съездил в город и почувствовал огромное облег­чение. Все теперь знают, что я скотина, мне больше не нужно притворяться. Можно надеяться, они сознают, что и сами то­же скоты, хотя их скотство и не точно такое же, как мое; ина­че можно сказать, что мы свое скотство творили в разном дерьме, но оно от этого не перестает быть дерьмом, — сказал он, улыбнувшись ей. Она накрыла своей ладонью его руку и потянула было ее к себе, но он еще не договорил.
  • Мои тайны перенесены из глубочайших глубин моего существа в свежеокрашенный амбар, вокруг которого буйно разрослись борщевик и лютики. Внутри меня осталось макси­мум четыре-пять гадких мерзостей, но в то же время па­ра-тройка чудесных воспоминаний. Все остальное выставле­но на всеобщее обозрение в амбаре. Но теперь мне кажется, будто я и есть амбар: возвышаюсь посреди участка, всматри­ваясь в дали Вест-фьорда, вижу на горизонте острова Лаувёй- вэр, Энгельвэр и Молёйвэр и чувствую, как ветер овевает мои стены, как дождь сечет мою крышу из гофрированного желе­за, а вода просачивается в поры моего фундамента, — сказал он, посмотрев на нее.

— Идем, — сказала она, вставая. Бернт Бирман вслед за ней спустился по лестнице. Перед входной дверью он приостано­вился. На нем был один халат, но Пернилла вытащила его на­ружу. Дождь лил как из ведра.

Он пошел за ней через двор. Еще несколько шагов, и они укрылись от дождя под козырьком гаражной крыши. Пернил­ла прижалась к нему потеснее и поцеловала его. Потом отвер­нулась, наклонилась, покрутила ключ в замке и распахнула во­рота гаража во всю ширь.


  1. Юридическое понятие, предполагающее, что задержанный имеет право

незамедлительно быть доставленным в суд для доказательства законности

его задержания (лат,).

 

[1] Во всей его неприглядности (ака*.).