КОГДА утром в понедельник Пернилла Дальгрен за зав­траком объявила, что собирается устроить выставку, в голове у Бернта Бирмана, на несколько сантиметров вглубь, если считать от глаз, мгновенно образовался хаос. Он два года ждал, когда же она расскажет, над чем она изо дня в день трудится в гараже. Но сейчас он как раз читал статью, в которой речь шла об одном его знакомом, оказавшемся замешанным в де­ло о налоговых махинациях;

параллельно Бернт ломал голову, где добыть проектор для предстоящего визита кинематографи­ста из города Мушёэн; эти два вида мысленной активности за­действовали столь значительную часть его когнитивного аппа­рата, что ни для чего другого места не оставалось. Усилием воли он заставил себя отодвинуть в сторонку оранжевую чашку эгер- суннского фаянса с недопитым кофе, сложить региональную га­зету ’’Ависа Нурланд“, поставить локти домиком на пластиковой столешнице узкого столика и выговорить ’’поздравляю": единственное, что ему в тот момент представилось уместным, хотя прозвучало пошловато даже на его собственный слух. Он вспом­нил, как всякий раз, проходя мимо гаража, едва удерживался, чтобы не сунуть туда нос и не подсмотреть, что там делается, но уважение ли, боязнь или трусоватость помешали.

Что скрывается за лоскутными ковриками, которыми она заделала окошки, он всякий раз представлял себе иначе. Он знал, что по всей очевидности она создает там произведения искусства, но какого рода искусства? Может, она там сооружа­ет фаллическую скульптуру, подумал Бернт Бирман как-то бли­же к вечеру, когда, стоя на четвереньках, дергал сорняки на ма­ленькой картофельной делянке возле гаража. А не пишет ли она концептуальный роман, который откроет новые горизон­ты в литературе, мелькнуло у него в голове, когда она выскольз­нула из гаража и с улыбкой двинулась ему навстречу. Не может ведь быть, что она просто-напросто пишет портреты, засомне­вался он одной бессонной ночью. И вот теперь, когда он сидел и завтракал, все эти гаражные догадки вспомнились ему. Нако­нец-то он узнает правду. Но для начала интересно, где выстав­ка будет проходить. С тех самых пор, как Пернилла Дальгрен переехала к нему, целый ряд европейских галерей, шведских музеев и кураторов, обосновавшихся в Осло, пытались заполу­чить ее следующую выставку. Но она всякий раз отказывала.

  • И где же ты будешь выставляться? — спросил он.

Она отпила глоток из оранжевой чайной чашки в цвето­чек, поставила ее на блюдце и ответила:

  • Я обратилась в “Галерею Странд”, маленькая такая гале­рея в районе Стейген, у самой воды; они мне предоставляют целиком бывшее здание амбара.
  • “Галерея Странд”? — сосредоточенно размышлял Бернт Бирман. — Не знаю такой. Они недавно открылись?
  • Как я поняла, всегда там были.
  • И что ты собираешься выставлять? — спросил он.
  • Но ты же понимаешь, что я не могу тебе этого сказать, — ответила она.
  • Но сказать, по крайней мере, как выставка будет назы­ваться, ты можешь?
  • Пернилла Дальгрен глубоко вдохнула и выдохнула. По­смотрела на него как-то неуверенно, словно сознавая, что раскрывает больше, чем хотелось бы. Потом собралась с ду­хом и сказала: ДОКУ М.

    Он смотрел на ее рот, на узкие губы, острый подбородок, на веснушки по щекам. Ровно так он на нее смотрел, когда два года тому назад они впервые встретились в Стокгольме. Он то­гда приехал на конференцию по вопросам культуры, но с самого начала планировал поселиться не в гостинице авиакомпа­нии GAC возле центрального вокзала, где будут жить осталь­ные участники, а в другой, чтобы иметь возможность получше узнать город. Он почти ни с кем на конференции знаком не был, участвовали в ней главным образом плотные пожилые женщины, умеющие слушать, да коротко стриженные мужчи­ны. Но во время его выступления, после перерыва на обед, кое-что произошло. Начиная с самой первой, по большей час­ти выдуманной истории из собственной жизни, взрыхлившей почву для благосклонного внимания публики ко всему его док­ладу, который он с неохотой озаглавил “Популяризация искус­ства и культуры в свете северного сияния”, Бернта не оставля­ло ощущение, что его кто-то передразнивает. Стоило ему произнести предложение, как, казалось, его сильно уменьшен­ный, однако значительно растолстевший двойник где-то в па­ре метров слева от него на сцене повторял это предложение искаженным голосом, в котором карикатурно проступал его на самом деле почти полностью изжитый немецкий акцент, из-за чего сам он представал чуть ли не комическим персонажем. Этот корпулентный мужлан растягивал гласные, коверкал по своей сути вполне элементарные словосочетания и злорадст­вовал, видя, как это нервирует Бернта Бирмана. Бернт узнавал этот голос с детства, он снова и снова слышался ему. Однажды этот голос застал его врасплох, когда он пытался познакомить­ся с девочкой из параллельного класса. Голос подсел за их сто­лик в кафе и выкрикивал каждое произнесенное Бернтом Бир­маном слово так громко, что Бернту не слышно было, что девочка говорит ему в ответ. Пятнадцатью годами позже, когда Бернт Бирман хотел устроиться на работу и пришел на собесе­дование, этот голос раскурочил его речь: попереставлял слова, настолько нарушив смысловые связи в высказываниях, что со­беседование пришлось прервать.