Некоторое время я спокойно блаженствовал, смакую необыкновенную легкость расслабленного тела и томную игривость мыслей, пока, сквозь ватную отчужденность, в сознание не проник некий потусторонний зов – и я, сделав невероятное усилие, разлепил веки и обернулся.
- Эй, парень, с тобой все в порядке? – услышал я приятный голос.
- Конечно, - ответил я на автомате, еще не совсем соображая.
- Отлично. Извини, что побеспокоила.

 


Это была девушка. Блондинка в сиреневом жакете. Она сидела в компании на другом конце стола.
Я потянулся к тумблеру, но передумал. Рано. Совсем снесет башку. Закурил, устроился удобнее и стал смотреть на танцующих, удерживая, однако, в поле зрения и симпатичную соседку. И она обернулась, снова одарив меня своей приветливой улыбкой. Простое милое лицо, ямочки на щечках, высокий лоб.
- Один здесь? – спросила девушка.
- Пока – да, - ответил я.
- В Москве по делам или проветриться?
- И то и другое.
- Откуда?
- Из разных мест. 
- А если точнее?
- Майами. 
- Ври больше! – удивленно обрадовалась девушка, словно выиграла в бинго, - А ну, подсаживайся сюда! Эй, ребята, внимание! Познакомьтесь!..
- Роберт, - выдавил я, смущенный неожиданной реакцией девушки и вниманием незнакомой компании.
- Это Бобби! – закончила девушка. – Давай, южанин, не стесняйся! – и она похлопала по месту рядом с собой. 
«Почему – нет? – решила я про себя. - Девушка симпатичная. А на столе у них полно бухла».
- Это Бастиан, - продолжала тараторить блондинка, - Он у нас сегодня виновник торжества – заключил удачную сделку. Он вообще удачливый, поэтому мы зовем его Бест. Рядом – бородатый - Виктор. Можно просто Вик. Он француз, рекламщик. А эта очаровательная особа, что стреляет в тебя глазками, Татьяна. Она модель. Но сейчас работает с Виктором – организует кастинги.
- А болтушка рядом с тобой – Джоанна. Мы зовем ее для краткости Джо. Или – Милашка Джо, - вставил, ухмыляясь, Виктор, - Я советую тебе сесть подальше от нее, парень. Для безопасности. Еще пару рюмок – и она начнет материться и размахивать руками как портовый грузчик.
- Ах ты, говнюк! – притворно возмутилась девушка, замахиваясь на Виктора бутылкой из-под пепси. – Это я – напьюсь? Мало я вас, слабаков, по домам развозила?
- Видишь – уже началось, - залился смехом бородач.
- Так вы американец? – спросила Татьяна, глядя мне прямо в глаза.
Голос у нее был низкий, говорила она медленно, сладко - словно тянула тянучку, и одного голоса было достаточно, чтобы у мужика встал. Эта белокожая брюнетка - высокая, фигуристая - и впрямь была красавицей. В жизни такие попадаются редко. А все чаще – на обложках порно-журналов.
- Да. Но я собираюсь переехать в Европу, - ответил я важно.
- И чем вы занимаетесь? – еще больше прищурила она свои кошачьи глаза.
- Инвестициями, - нашелся ответить я.
- Вау! – чуть ли не подпрыгнула на месте Джоанна и обхватила меня за плечи. – Так мы с тобой в одном бизнесе! Я пишу статьи для «Financial Times». Ну-ка, раскалывайся – на кого работаешь?
- Стоп! Стоп, Джоанна! – спас меня Виктор. – Мы вроде договаривались – ни слова о работе. Я предлагаю выпить за нашего нового друга. За тебя, Боб! 
 - Наконец-то и ты сказал что-то умное, - весело съязвила Джоанна, и тут же сунулась в мой стакан, - А что это ты пьешь, южанин?
- «Four Horsemen», - похвалился я.
- Ого! А можно попробовать?
- Эй, эй!.. – крикнул предостерегающе Виктор.
Но было уже поздно. Джоанна замерла на месте, словно парализованная, со сморщенным, как печеное яблочко, лицом. 
- Запей колой, - посоветовал Виктор.
- Дура, - бесстрастно отметила Татьяна. – Это просто неприлично.
- Ф-у-у! – выдохнула, наконец, девушка и, как ни в чем не бывало, расплылась в озорной улыбке. – Вот это вещь!
 - Может быть, все же выпьем? – впервые подал голос Бастиан. – Таня, налей ему что-нибудь.
- Я сама налью! – мгновенно отреагировала Джоанна, взяла со стола бутылку «Мартини», щедро наполнила мой стакан и чуть плеснула себе.
- Ладно, поехали! – подвел черту Виктор.

Потом мы выпили еще, и Джоанна потащила меня танцевать. Минуты две она пыталась прыгать, но получалось у нее это не очень ловко. Пришлось приобнять, чтобы не упала. Мы потоптались сколько-то, и она жалобно запросилась в туалет.
Ждать пришлось долго, а когда она вышла, лицо у нее было синее, как у покойника.
- Как ты? – спросил я.
- Бывало и хуже, - честно призналась она и вцепилась в мой локоть.
Подойдя к столу, я заметил, что наша компания пополнилась. Джоанна сразу полезла целоваться с вновьприбывшей парочкой. Парень был ростом невелик, но кудряв, смугл и обольстительно смазлив как фавн. Я совсем не удивился, узнав, что зовут его Витале и он модный фотограф. Его подруга была совсем уже шоколадного цвета, выше на голову и при этом хрупка и утонченна как египетская статуэтка. Патриссия. Французы про таких говорят «trick mince». За разговором выяснилось, что блестящая пара ночью улетает, и забежала проститься.
Мы опять пили. Витале и Виктор заговорили о каких-то своих общих планах. Бастиан скромно улыбался и помалкивал. Патриссия и Татьяна, сидевшие по обе руки Витале, мыли косточки какой-то общей знакомой. А Джоанна умудрялась вставлять язвительные замечания в оба разговора, постоянно что-то пить и подливать мне.
Что касается меня, я тоже молчал. Молчал и разглядывал украдкой по очереди всех трех девушек, невольно оценивая свои шансы. 
Патриссия сразу отпадала, хотя и была самой яркой и соблазнительной из трех «харит» - так я, по странно возникшей фантазии, обозначил про себя присутствующих мамзелей. У нее, как и у древнегреческой Аглайи, уже был бойфренд. К тому же, она вскоре отбывала, и вряд ли нам в будущем предстояло встретиться.
Татьяна – она больше подходила на роль «благомыслящей» Ефросины – тоже была очень даже эффектной. И по как бы случайным и равнодушным взглядам, которыми она меня периодически одаривала, было ясно, что я ее конкретно интересую. Оставалось выяснить – я ли сам, в своей весьма скромной мужеской ипостаси, или мой американский паспорт. 
Поразмыслив, я решил, что скорее второе. Карьера девушки в качестве модели подходила к скромному завершению, не сулящему впредь новых шумных триумфов на подиуме и в жизни. И наверняка она уже стала задумываться о замужестве и тихой надежной гавани, где-нибудь за Океаном, отчего и поглядывала на мужчин как на кандидатов в подходящее плавсредство, способное доставить ее к воображаемому месту мечты - большому белому дому со стриженной зеленой лужайкой. Увы, дома у меня не было. Как не было и намерений заводить семью. Я еще только собирался жить, и мои сумбурные представления о счастливой жизни никак не накладывались на ее хитроумные лекала. А пытаться пудрить мозги этой бесповоротно поумневшей девушке, было не просто бесполезно, а, подозреваю, смертельно опасно.
Оставалась Джоанна – Талия. Если подумать, это имя, означающее в переводе «изобилие», вполне ей подходило. Хотя, по первому впечатлению, изобилие жизнерадостности, смелости, граничащей с дерзостью, щедрости чувств и искрящейся искренности могло показаться даже избыточным. А впоследствии я узнал, что она ко всему прочему еще и чертовски умна. Нет, не просто образованна, не по-житейски мудра, а именно умна, то есть обладает невероятной ведьминской проницательностью. Не всегда, правда, она использовала этот свой пророческий дар. В обычной жизни Джоанна как раз чаще оказывалась бестолковой, не способной справиться с простыми будничными проблемами. Но стоило сфокусировать ее внимание на решении какой-нибудь неразрешимой прикладной задачи, как она сразу же и без видимых мозговых усилий ее расщелкивала – самым простым и эффективным образом.
Но такую Джоанну мне еще предстояла узнать.
Пока же рядом со мной сидела миленькая болтушка неравнодушная к спиртному. Соотечественница, узревшая во мне «своего парня». Ей не нужен был мой паспорт. Она не строила в отношении меня каких-то хитроумных и грандиозных планов. Я ей нравился здесь и сейчас. Она желала получить максимум удовольствия от моего присутствия немедленно – и получала, насколько это было возможно, не нарушая приличий, недвусмысленно прижимаясь ко мне то плечом, то бедром, то коленкой.
Выходило, что выбора у меня не было – меня уже выбрали. Что ж, я не возражал.

Потом, когда Витале и Патриссия уже в третий раз начали решительно прощаться, Джоанна потребовала шампанского. И сколько ее не отговаривали, настояла на своем. Более того, она приказала всем встать и, осушив бокалы, пустить по кругу прощальный поцелуй в честь отбывающих. Тут уж никто не стал возражать – и, кажется, все перецеловались со всеми. Один я уклонился от мужских объятий. Но возможности облобызать поочередно всех трех «харит» не упустил.
Поцелуй Патриссии был мокрым, бесстыдным, но недостаточно продолжительным, чтобы потерять сознание.
Татьяна подставила щечку, но не спешила ее убрать, словно принюхиваясь. Я сам от нее отпрянул.
Зато Джоанна набросилась на меня как сестричка на брата во время салюта, и несколько раз восторженно чмокнула куда пришлось. 

Это было последнее, что я четко помню. То ли от шампанского, то ли от переизбытка нежных чувств, я вдруг стал быстро пьянеть – и последующие картинки продолжающейся вечеринки всплывают в моей памяти все более размытыми, а после и вовсе теряются в темноте.

Очнувшись, первое, что я увидел, было лицо Джоанны. Близко-близко. Довольная улыбка и чистые-чистые глаза. Совершенно трезвое и, несомненно, счастливое лицо.
- Я не знала, что с тобой вчера делать. Пришлось везти сюда. Ничего? – сказала она.
И решительно зашарила под одеялом, намереваясь получить отложенный на утро должок. 

7

- Эй, американец, если хочешь подмыть задницу, вставай. Через полчаса выключат воду.
Проснуться было омерзительно противно. Заставить себя подняться с диванчика, на котором я себя обнаружил, – изуверским насилием над собой.
В крошечной ванной комнате с потрескавшимся кафелем и загаженным унитазом нестерпимо воняло. Вентиляции не оказалось. Пришлось оставить дверь приоткрытой. 
Быстро сполоснувшись под душем, я заглянул в рябое зеркало. Давно я собой не любовался. Почернел, осунулся, зарос, глаза какие-то дикие. Впрочем, присмотревшись, я нашел, что физиономия моя, ничем от природы не примечательная, стала как бы несколько мужественнее. Я даже с удовлетворением огладил недельную щетину, в которой неожиданно обнаружились проблески седых волосков, – явственные знаки страданий и, хотелось думать, созревающей мудрости. Что ж, я решил пока не бриться. 
Вдруг испуганно екнуло сердечко, заставив сразу обеими руками сунуться в карманы брюк. Деньги оказались на месте. Полусотенная, две двадцатки, две десятки и даже одна местная - «желтенькая». На мгновенье стало стыдно.

Кухня тоже была небольшой и основательно захламленой. Зато окна были открыты настежь, так что дышалось здесь значительно свободнее. Василий как раз выкладывал сковородку на стол – яичница с помидорами.
- Подсаживайся, чего стоишь, - предложил Василий и выдвинул ногой из-под стола белую табуретку. – Извини за бардак. Баб не держу, а самому некогда. 
- Это ваша квартира? – спросил я, подвинув табуретку к окну.
- Можно сказать – моя. Всего две комнаты. Зато потолки высокие, и - в центре. Будешь? – приподнял он бутылку, в которой плескалась полупрозрачная жидкость.
- Самогон?
- Арака. «Зокал», а по-русски – кизил. Так будешь?
- Нет. Я лучше чай, если можно.
- Отчего же нельзя. Сейчас вскипит, заварим. Да ты ешь. Как говориться, чем богаты, - и Василий лихо опрокинул залпом полстакана араки. Меня аж передернуло.
Есть мне не особо хотелось. Но, ковырнув пару вилок яичницы, как бы из приличия, я понемногу вошел во вкус. 
- Это на сливочном масле? – спросил я, желая похвалить стряпню гостеприимного хозяина.
- А на каком же? На кукурузном что ли? – словно обиделся Василий. – У нас вся кухня на сливочном масле. Не, с продуктами в Укбе, слава богу, нормально. Все свое: сыр, масло, фрукты, овощи. И мяса завались, и птицы. Вот только спиртное не ахти. Пшеницы нет своей. А покупать - дорого. Комиссары и без того муку субсидируют, чтоб хлеб дешевле народу обходился. Зарплаты ведь маленькие. Ну и гонят спирт из всяких фруктов. Может, выпьешь?
Я стыдливо кивнул.
- Вот и правильно! – радостно одобрил Василий. – В спиртном, скажу я тебе, ничего дурного нет. Главное, соблюдай два правила: пей только с хорошими людьми и не забывай закусывать. Ну, будем!
Мы выпили. Арака оказалась гораздо слабее самогонки, которую я отведал у пастуха, и более противной на вкус – очевидно, ее разбавляли водой. 
- Еще по пятьдесят, пока дойдет? – предложил Василий, накрывая заварной чайник грязным полотенцем.
- Василий, вы – русский? – спросил я, подавляя маслянистую отрыжку.
- Наполовину. А на другую половину – татарин. А чего ты вдруг спросил?
- Не знаю. Когда я жил в России, меня всегда спрашивали – кто я и откуда.
- Так то – Россия. А в Укбе, если хочешь знать, подобные вопросы задавать даже неприлично. Как-никак – мусульманская страна. А мусульмане, чтобы ты знал, нации не признают.
- Значит, вы мусульманин?
- Да какой я мусульманин, - отмахнулся Василий. – Нет, я к верующим, кто искренно в бога верит, отношусь положительно. Верит – значит боится. А боится – значит, на подлость не пойдет. Я вот только считаю, что человеком должен править не страх, а – сознание!
Василий многозначительно постучал себя пальцем по лбу.
- Вот был ты в Гулыстане. Там все друг дружку бояться. И что? Порядок есть, а правды – нет! И этот человек, что в страхе живет, он на людях тебе улыбается, заискивает, а как случай представится – первым в темном переулке в спину нож и воткнет. Вот оно как!
- А вы кем работаете, Василий, можно спросить? – проявил я уважительное любопытство к мудрым рассуждениям своего нового друга, несколько уже подогретое спиртным.
- Я-то? – ухмыльнулся он и, уже не спрашивая, разлил по стаканам. – Пенсионер я. Инвалид войны. Я ж вчера тебе говорил.
- О, извините! Я не все помню – про вчера.
- А я, думаешь, помню? На такси, наверное, приехали.
- В Укбе есть такси?
- Конечно! Что ж мы – деревня? За двести – по центру. А за тысячу - хоть в Мастаги отвезут.
- Куда?
- Не важно. Добьем, давай, и пора собираться.
- Мы куда-то пойдем?
- Закусывай! А то мы так никуда с тобой не дойдем.

Неспешная прогулка дала возможность лучше ознакомиться с городом. Мне он показался симпатичным и несколько архаичным. Ничего удивительного, если учесть, что за последние двадцать лет не было построено ни одного нового здания. Мало людей на улицах. Еще меньше автомобилей. Создавалось ощущение, что время в этом городе словно остановилось. Наверное, такой была Гавана во времена блокады. И еще я заметил множество пустырей на месте полностью снесенных кварталов. Они были огорожены высокими сетчатыми заборами, плотно оплетенными ползучими растениями. Позже я узнал, что жители близлежащих домов устраивали в таких местах огороды. Вполне разумное решение. 

Столовая Красного Креста располагалась в большом приземистом здании, фасад которого, с его ребристыми колонами и узкими стеклянными окнами между ними, напоминал раскрытую пасть левиафана, высунувшего голову из морской пучины. Это место называлось «зимний бульвар», поскольку в обе стороны от здания простиралась широкая аллея с кудрявыми платанами и бесчисленными фонтанами, что сразу напомнило мне Алиабад. Чувствовался дурной вкус одно и того же «архитектора». Фонтаны, конечно, не работали, но в одном из бассейнов, самом большом, играла солнечными бликами вода и плескались полуголые ребятишки.
Мы поднялись по разбитым ступеням и пристроились к небольшой очереди. Затем дорогу нам преградили турникеты, похожие на те, что ставятся в метро. Василий провел пластиковой карточкой по желтому экрану и любезно пропустил меня вперед. Холл был огромный, с высокими потолками и золочеными облупившимися колонами. Стойка раздачи расположилась перед широкой лестницей, ведущей на второй этаж. Вправо и влево от лестницы была натянута сине-белая лента, отсекая сектор столовой от предполагаемой «запретной зоны». За длинными столами уже сидело несколько десятков туземцев обеих полов, некоторые – со всем семейством, включая чумазых детишек. Для блокадного города, отметил я про себя, страждущих дармовой похлебки было не так уж и много. Комплексный обед особенными изысками не отличался, но в полной мере обеспечивал необходимое количество калорий и витаминов: жиденький перловый супчик, рисовая каша с куском курятины, капустный салат, яблоко и пол-литровая бутылка аквы. Хлеб – без ограничений. 
- Не повезло тебе, - сказал Василий, когда мы уселись. – Сегодня дежурит фрау Берта.
И он кивком указал на маленькую сухонькую блондинку в длинном, до щиколоток, коричневом платье, стоящую в одиночестве поодаль от стойки, скрестив руки.
- Почему не повезло? – попросил я объяснений.
- Фашистка, - совершенно серьезно ответил он. – Смотрит на людей как на вошь. 
- Она немка?
- А хер ее знает. Фашист – он и в Африке фашист. Хочешь, подойди. Может, если пошпрехаешь с ней на вашем, и снизойдет.

Я решил говорить с «фрау» на английском. Но или она не очень меня понимала, или действительно была по натуре фашисткой, презирая в душе всех представителей «низшей расы», дама с первых же моих слов нахмурилась, еще больше поджала тонкие губы и, не опуская рук, продолжала неподвижно смотреть сквозь меня, словно я был стеклянный. Смутившись этим показным равнодушием, даже не докончив своей трагической истории, я безнадежно попросил о помощи.
- Вам надо обратиться в офис. Прием населения с девяти до двенадцати. Адрес найдете на выходе из столовой, - сухо ответила она с явным «северным» акцентом.
- Извините, а вы сами откуда? – не выдержал я.
- Из Литвонии, - удостоила она меня уничижающим взглядом, чуть скривив губы в кислую улыбку.

- Ну как? – спросил Василий, когда я вернулся.
- Вы были правы – фашистка, - ответил я, принявшись за остывший суп.
- Вот и я говорю – ну их всех на ***! – и Василий, словно фокусник, выудил откуда-то из штанов плоскую бутылочку.

Потом мы умиротворенно сидели на скамеечке в тени, и Василий рассказывал мне о себе и своей жизни в Укбе. Он с гордостью говорил, что может считать себя коренным укбинцем. Мать его происходила из старообрядческой семьи, переселившейся в эти края более двухсот лет назад, еще при царе. А в Укбу бабка его матери приехала почти сто лет назад – учиться на ветеринара, и так и осталась в городе, выйдя замуж за одного местного русского. Что касается его татарина отца, то его семейство поселилось в Укбе во времена первого нефтяного бума.
- Мой прапрадед, - хвалился Василий, - работал бурильщиком у самого первого местного миллионера. Тогда еще вся Укба была с гулькин нос - большая деревня, плавающая в огромной нефтяной луже. Они, правда, развелись, когда я еще малым был. Отец сильно пил. Сначала он иногда приходил, приносил гостинцы, просился обратно. Но в итоге сгинул. Только и остались мне от него татарские фамилия и имя, - горестно улыбнулся Василий.

 


- Разве ваше имя татарское? – удивился я.
- А как же. Мое ведь настоящее имя Вазиулла. Это все мать – Васька да Васька. Вот и прилепилось.
Учился Василий в школе не очень шибко. И тогда мать купила ему аккордеон, и стал он ходить в кружок при школе. Так и получил профессию, и с семнадцати лет начал лабать в одном ресторане с украинской кухней. А после переучился на клавишника и начал работать с ансамблем.
- Когда было землетрясение, нас как раз в район позвали – на свадьбу. Можно сказать – повезло. А вот матери - не повезло. Мы тогда в Махмедлах жили. Дом старый, да еще и на горе. Целый квартал многоэтажок - как корова слизала. Обещали – расселят. Да где там. У них тогда одно на уме было – Алиабад, будь он не ладен. Все деньги туда бросили. И людей чуть ли не насильно загоняли. Я, конечно, не поехал. Вот вам, выкусите! Здесь моя Родина. Здесь могилы моих предков. Здесь и сдохну!.. С тех пор и бомжую.
Через несколько лет, доведенные до отчаяния укбинцы начали бунтовать. Всех арестованных обращали в «фиолетовых» и отправляли на стройки Алиабада. Но волнения только возрастали, пока не вспыхнуло восстание, перекинувшееся на многие районы страны.
- Говорят, что все это устроили сверху. Кто-то там хотел скинуть бывшего, который уже на ладан дышал. Оттого и оружие у восставших появилось. Может, так и было, а может, и нет. Только не получилось у них. В районах войска быстро с народом справились, а Укба оказалась не по зубам. Я, если честно, поначалу ни во что не вмешивался. Сидел себе тихо в своем подвале и водку жрал. Но когда они в Укбу полезли, решил – нет уж: лучше сдохнуть стоя, чем жить на коленях! И записался в отряд. Про войну рассказывать не буду. Душа переворачивается, как вспомню своих корешей боевых. Столько народу полегло!.. И танками они на нас ходили, и бомбили с воздуха, и с моря расстреливали… И, наверное, добили бы, если б «гуманисты» ваши западные не вмешались. Уж не знаю, чем они там старику пригрозили, только приказал он войска отвести. А после весь город колючкой огородил – и оказались мы как индейцы в резервациях. На собственной земле! Даже воду эти гады нам отрезали, представляешь?
- Но ведь в Укбе есть вода? – выдохнул я, ошалевший от его страшного рассказа.
- Это сейчас есть. А два года после войны - не было. Потом уж договорились: они нам - воду, мы им – бензин. Ты где деньги менял? – неожиданно спросил Василий.
- На бульваре, когда сэндвич покупал.
- Ну и дурак! Айда, покажу, где менять надо.

Деньги – двадцать амеро - мы поменяли у типов с таинственными физиономиями в сквере, который Василий назвал «малакана». По выгодному курсу 1:425. 
- Надо б араки прикупить, не возражаешь? – спросил Василий. – А жратвы дома навалом. 
Я не возражал. И Василий потащил меня по магазинчикам и подвалам, где внимательно присматривался, а потом долго торговался. В итоге мы купили в двух разных местах две араки по 0.7 литра – айвовую и сливовую.
- К одной и той же араке привыкать нельзя! – учил меня Василий – Эти шельмецы, что ни день, этикетки меняют, а с ними и цены. Так что араку выбирать – дело тонкое. Купишь дрянь – и весь потом кайф насмарку. 
Как мы с Василием закончили этот вечер, рассказывать, думаю, не имеет смысла – сами легко догадаетесь.

8
 
 На этот раз мне пришлось будить Василия. Огромная кровать, на которой он в одних трусах лежал по диагонали, занимала едва ли не треть комнаты. Не открывая глаз, он жалобно попросил чего-нибудь солененького. Я принес банку с маринованными огурцами, и он мелкими глотками осушил остатки рассола. Вечером он тоже несколько раз запивал араку рассолом, утверждая, что щелочь нейтрализует спирт. Заставил попробовать и меня, но мне сочетание сладковатой араки с уксусом не очень понравилось. 
Потом мы кое-как умылись в тесной ванне. Вода уже не шла, но у предусмотрительного Василия на такие случаи всегда были в запасе два полных ведра.
И только пропустив спасительную рюмку айвовой, Василий посмотрел на свои наручные часы и мрачно объявил, что уже первый час, а значит, мы опоздали с визитом в офис Красного Креста.
- Да ты не расстраивайся, - успокаивал меня Василий. – Понедельник – день тяжелый. В понедельник лучше никаких дел не начинать. Завтра сходим. А сегодня, если хочешь, поедем в порт – на разведку.
Я с легкостью принял его предложение. Отсрочка в один день ничего не решала. А узнать, где у них тут находится порт, не помешает. 
И я начал по просьбе Василия готовить для нас «оладушки». Для этого необходимо было отделить в глубокую миску желток от шести яиц, посолить, поперчить, добавить побольше сахарного песка, хорошенько взбить, пропитать в этой смеси тонкие ломтики хлеба и после поджарить их на растопленном сливочном масле. По готовности хлебцы заливаются белком.
Когда я осторожно заметил Василию, что в России жареный хлеб называют «гренки», а оладьи делают из теста на молоке или кефире, он разозлился, заявив, что в России «все через жопу», отогнал меня от плиты и принялся готовить сам.
«Оладушки» слегка подгорели и плохо отдирались от дюралевой сковороды, давно лишившейся защитного слоя, но с горячим какао пошли очень даже ничего. 
Потом мы покурили хороших сигарет – Василий купил мне вчера всего за 300 туманов контрабандную пачку “Winston” с белым фильтром, заметив, как я корчу гримасы от его «Inglab» укбинского производства. После добили за два прихода «айвовую» - и значительно повеселевший хозяин предложил ехать.
 Тут меня осенило - и я бросился в свою комнату. Ветровка, после суетливых поисков, нашлась почему-то под диваном. А заветная бумажка – на дне одного из многочисленных кармашков, сложенная вчетверо, отчего я ее не сразу нащупал.
Вернувшись на кухню, я сунул бумажку Василию.
- Кто это? – спросил Василий, повертев в недоумении листок.
- Очень важный человек! – заявил я. – Мой друг говорил, что он может мне помочь.
- Никогда о таком не слышал, - ответил Василий. – Знаешь, сколько в Укбе Хусейновых? Каждый пятый.
- Он был известным полевым командиром во время войны! Неужели в Укбе не помнят своих героев? – изумился я.
- Командир? – задумался Василий. – Из полевых командиров был только один Изят. Действительно – герой. Он руководил нарданским батальоном. Лихие были ребята. А после войны стал одним из двадцати шести укбинских комиссаров и заведовал восстановительными работами. Но лет пять назад он помер. От сердечного приступа.
- Помер? 
- Так я слышал.
- What the fuck! – присел я на табуретку.
- Слушай, а может нам обратиться к его брату? 
- У него есть брат? 
- Еще какой! Заведует колхозом в их родном селе. Колхоз – это вроде кибуцы, чтоб ты знал. Они там все подряд выращивают. Но особенно поднялись на шафране. Гонят на экспорт. В общем, крутой парень. Да и связи от брата наверняка остались.
- Ты думаешь, он захочет помочь?
- Должен! У тебя ж записка от друга его брата. Так что в память о брате что-нибудь сделает. 
- Далеко туда ехать? 
- Час, если на такси. Штука – туда, штука – обратно. Только, это, - замялся вдруг Василий, - надо б нам жвачку купить. Нарданцы – они все верующие. Не фанатики, конечно, но – соблюдают. А от нас аракой с утра прет. Нехорошо!
- Может мне тогда побриться? – предложил я.
- Не стоит, - помотал головой Василий. – А вот маечку я бы сменил. Надо посмотреть, что у меня найдется.

Через полчаса мы уже сидели в «такси» и старательно перемалывали жвачки. На мне была ярко-синяя однотонная рубашка, мятая, но чистая, единственная подходящая по размеру из скудного гардероба Василия. Впрочем, и она была мне чуть короткой и стесняла в плечах. Василий сказал, что рукава закатывать не надо и позволил расстегнуть лишь одну пуговицу на вороте. Я так и ехал, слегка уже обливаясь потом. 
Вообще в Укбе было гораздо жарче, чем в Алиабаде и даже в поместье. Но в первые два дня я этого как-то особо не замечал. Возможно – из-за постоянно дующего с моря свежего ветерка. Или потому, что большую часть времени мы с Василием проводили в тени. Но в тот день стоял полный штиль, и в перегретой на солнце машине, даже при открытых окнах, было невыносимо душно. Автомобиль подозрительно дребезжал, погромыхивал и иногда резко вздрагивал, когда шофер пытался прибавить газа, но все же довольно уверенно продвигался по широкой улице, ловко объезжая ямы и подпрыгивая на небольших кочках. 
- Эта дорога ведет в аэропорт, - сказал Василий, обернувшись с переднего сидения. – Когда-то был самым красивым, потому что носил имя вождя. Здесь стояли пять-шесть самых больших в городе высоток. А теперь и смотреть не на что.
- А что стало с высотками? – поинтересовался я.
- Одни во время землетрясения рассыпались, другие разбомбили. Вот их и разобрали на металлолом. А металлолом вывозят на продажу в Иран, на «корыте». Хоть какая-то польза. 


- И как теперь этот проспект называется?
- Проспект Эльмара. Был, говорят, у нас один журналист, еще при жизни вождя. Писал правду. А его взяли и убили. А это станция метро.
- В Укбе есть метро? – удивился я.
- Уже сто лет. Кстати, метро и общественный транспорт, чтоб ты знал, бесплатные. А вот в села везут частные автобусы. Цены разные, но не дороже трехсот туманов. А вон, видишь, проехали стадион. Тоже решили разбирать. Кстати, если умеешь работать газовым резаком, можно устроиться. Хорошие деньги платят – по четыре «красненьких» в день. 
Резаком работать я не умел. Да и устройство на работу в мои ближайшие планы не входило. Так что я просто промолчал.

На въезде в поселок Василий остановил машину, чтобы спросить дорогу у сидящего перед забором на лавочке старика в папахе. Тот указал в сторону моря, ярко синевшего между заборами узкой улочки. 
Двери калитки отварила девочка лет тринадцати, с покрытой голубеньким платком головой. Выслушав Василия, она ушла, оставив калитку приоткрытой. А через пару минут к нам вышел мальчишка лет десяти, пригласил во двор, усадил за стол в тени под большим деревом и сам с важным видом уселся рядом. Через некоторое время та же девочка принесла нам чай и фрукты, а затем снова скрылась в доме. А мальчишка бросился стремглав на улицу.
- Пей чай, американец, - сказал Василий и подвинул себе стакан. – Мальчишка за отцом побежал.
- Неудобно как-то получилось, - смутился я.
- Нормально, - бросил он и шумно отхлебнул из маленького стаканчика.

Мальчик вернулся довольно быстро. Сидел рядом с нами, молчал и скучающе поглядывал на ворота. Наконец на улице послышался шум остановившейся машины и во двор вошел крепкий моложавый мужчина в рубашке, напоминающей гимнастерку. Поздоровавшись с нами за руку, он что-то приказал мальчику и тот помчался в дом. Василий заговорил с хозяином дома по-гюлистански. Мужчина слушал, разглядывая свои большие руки, тяжело лежавшие на столе, и кивал головой. 
- Покажи ему записку, - сказал мне тихо Василий.
Пока мужчина читал и что-то обдумывал, снова появилась девочка с подносом. Она обновила чайник, поставил еще одни стакан перед отцом и тихо удалилась. Мужчина подлил чай в наши стаканы, достал из нагрудного кармана пачку сигарет и предложил нам. Василий взял, а я отказался.
Мужчина начал говорить, и теперь уже кивал Василий. 
- Твой друг чего-нибудь тебе рассказывал о его брате? – спросил Василий, когда мужчина замолчал.
- Нет. Он только сказал, что они вместе учились и были дружны, - ответил я.
Василий перевел, и мужчина снова заговорил.
- Он говорит, что раньше их семья действительно жила в Укбе. Его дед, отец его отца, был известным в городе врачом. Наверно тогда его брат и познакомился с твоим другом. Но после войны они решили вернуться в родное село. Брат купил здесь землю и начал строить дом. Но, к сожалению, достроить так и не успел, - переводил Василий. - Еще он говорит, что, конечно, постарается тебе помочь ради друга его покойного брата. Хотя это и не так просто. А теперь он просит нас разделить с ним скромный обед.

Потом был обед. Наверное, довольно обильный по укбинским меркам: жаренная на сковороде телятина, куриное мясо в виде холодной закуски, овощное рагу с баклажанами, салаты, сыр, много фруктов…
Хозяин был неразговорчив, и я чувствовал себя словно не в своей тарелке, отчего едва притрагивался к еде. Василий тоже ел весьма аккуратно и помалкивал.
После обеда мы снова пили чай, и Василий с хозяином о чем-то-то говорили. Потом Василий поднялся, и я понял, что он прощается. Хозяин стал горячо возражать, но Василий вежливо от чего-то отказывался. Тогда мужчина, как я понял, попросил нас подождать и зашел в дом. Вернувшись, он протянул Василию тетрадный листок, сложенный вдвое, а мне – почтовый конверт без марки.
- Здесь немного денег, - сказал он неожиданно на довольно сносном английском. – В записке я прошу своего друга, работающего в порту, помочь вам, насколько это возможно. Если возникнут проблемы, приезжайте или звоните. Мой дом всегда для вас открыт.
Я, конечно, попытался отказаться от денег, но мужчина решительно удержал мою руку своей лапищей.
- Моя машина отвезет вас до метро, - сказал он и вышел вместе с нами на улицу, где у ворот уже стоял большой белый джип.

- Сколько он тебе там дал? – спросил Василий, когда мы высадились из машины.
Я вытащил и протянул ему конверт.
- Штук двадцать. Туманами, разумеется, - презрительно скривился Василий, едва заглянув в конверт. – Жмот! Думаю, и портовый его друг – тоже пустой номер. 
- А может, и нет, - добавил он, заметив, как я погрустнел. – Ладно, не кисни. Поехали домой. Сегодня все равно уже никуда не успеем.

9

Чем я все же зарабатываю, Джоанна спросила лишь через месяц после нашего знакомства.
Мы только что занимались сексом. Спать не хотелось, и мы подсели голышом к журнальному столику пропустить по рюмочке. 
Ситуация располагала к доверительности и я честно признался.
- Я что-то в этом роде и предполагала, - тонко улыбнулась она. – И почему-то мне кажется, что дела твои идут неважно.
- Так и есть, - согласился я.
- И сколько у тебя? Только не ври.
- Шесть штук, - стыдливо удвоил я остаток.
- Не густо, - констатировала она. – А на каком рынке работаешь?
- На валютном.
- Почему - на валютном? – удивилась она.
- Я с самого начала работаю с валютой. Фондовая биржа кажется мне слишком сложной.
- Так ты гоняешься за простотой? – повеселела она.
- Я всего лишь пытаюсь зарабатывать на хлеб, - назидательно ответил я.
- На хлеб ты мог бы заработать любым другим способом. Я считаю, что глупо заниматься столь рискованным бизнесом, не мечтая о миллионах.
- Я и мечтал, детка. Но не все так просто. Я уже шесть лет копаюсь в этом дерьме и понял, что все это – большой лохотрон.
- Так что же ты не завяжешь?
- Завяжу. Вот солью последнее депо – и завяжу. Это дело принципа.
Я несколько разозлился от столь неприятных откровений и поспешил разлить еще по рюмочке смородиновой настойки, которую с собой притащил.
- А давай сделаем так, - сказала Джоанна, чуть пригубив рюмку. – Я дам тебе десять штук - и ты будешь открывать для меня ордера?
- Зачем это тебе? – удивился я.
- Затем же, зачем и тебе: хочу немного заработать. Мне давно хотелось поработать на рынке, но как-то не получалось. 
- Нет, так не пойдет! – решительно возразил я.
- Почему? Будешь моим брокером. Это, кажется, называется «доверительное управление»?
- Брось! Думаешь, я не понимаю, что ты просто хочешь мне помочь? Еще не хватало, чтобы я слил и твои деньги.
- Милый, я же говорю: я сама буду торговать. Так что ты никак не сможешь слить мои денежки. Если, конечно, не станешь жульничать.
- За кого ты меня принимаешь? – возмутился я.
- Значит, договорились? – перебила она меня. – Прибыль – 50 на 50. Но мне необходимо пару дней, чтобы глянуть – как там и чего.
- Ты еще больше сумасшедшая, чем я думал, - только и нашел сказать я.
- Есть немного, - обворожительно улыбнулась она. – Знаешь, как меня прозвали мальчишки в колледже? Мисс логарифмическая линейка! И поверь, совсем не потому, что я была худая как спиннинг и шустрая как вибростимулятор.

Через два дня она притащилась ко мне в Печатники с литровой «Абсолют» и пакетом съестного.
- Надо отметить начало нашего сотрудничества, - пояснила Джоанна, и тут же, вытащив кредитку, заставила меня скинуть на депо десять штук.
- А теперь забей это, - сказала она и протянула листок.
- Ты хочешь купить российские акции? – удивился я.
- Да, а что? Ты ведь сам сторонник простых решений? Эти акции стабильно растут в цене, и будут дорожать еще как минимум год, пока из Брюсселя не потребуют, чтобы бывшие госкомпании демонополизировали. Так что – никакого риска. 
- Но зачем сразу так много? Хочешь поиграть для удовольствия, играй по малой! – пытался я ее вразумить.
- Чем меньше волатильность, тем больше нужно ставить! – парировала Джоанна. – Нам ведь не нужны крохи, верно? 
- В таком случае сама садись и работай! – буркнул я недовольно, вставая из-за стола.
- Ладно, - легко согласилась Джоанна и, секунд пять поизучав терминал, без всяких затруднений открыла два ордера. 
 Ноут Джоанна сразу и выключила, заявив, что не любит смешивать работу с развлечениями. И весь вечер лезла из кожи вон, чтобы разогнать мое несколько унылое настроение. Можно сказать, что у нее это неплохо получилось. 
А утро дало мне повод для мелкого злорадства: акции Джоанны слегка просели, а юйени, которые я купил пару дней назад, значительно подскочили в цене. 
- Подождем! – беспечно бросила Джоанна. – А твой ордер, пока с прибылью, советую закрыть.

Через неделю акции, купленные Джоанной, начали расти. Через месяц ордера закрылись тейк-профитом с прибылью в 15%. Как раз на самом пике, после чего резко подешевели. И она снова открыла покупку на акции российских компаний – уже других. Но и у меня дела пошли в гору. Возможно, мне просто везло. Но, скорее всего, я стал работать более ответственно, не желая уступать своей подружке в навязанном мне соревновании.
А месяца через три мы сняли свой первый куш с ее вложений: по три штуки на нос. Две из них я сразу же и вернул этой чертовке в счет долга, который она мне ранее навязала, пронюхав, что я совсем на мели. Мои деньги Джоанна посоветовала не снимать, пока мы не сравняем балансы. Возражать «компаньону» было глупо.
 
Так и пошло. Мы любили друг друга и вместе делали деньги. И то и другое – к взаимному удовольствию. 
Случались, конечно, между нами ссоры и размолвки. Мне кажется, я ее тогда ревновал. Ни то чтобы я был слишком влюблен, нет. Но мне было необходимо постоянное присутствие этой девушки рядом. Она была моим талисманом, приносящим удачу. Она была моим другом в целом мире. И наконец, только с ней я и делил постель довольно долгое время. Словом, с Джоанной мир для меня был полон.
А вот ей было явно недостаточно лишь меня. Она была общительна по натуре. Но дело даже не в этом. Кругозор ее знаний и горизонт интересов был неизмеримо шире. Не говоря уже о том, что у нее была настоящая профессия, требовавшая времени и усилий. И наконец, это едва ли не главное, сама Джоанна устроила свою жизнь таким образом, что была необходима многим, а не только мне. Ее беспрестанно кто-то искал, ей настойчиво названивали, ее постоянно куда-то приглашали, донимали просьбами и просили совета. У нее был очень широкий круг общения – как среди экспатов, так и среди московской тусовки. 
Будучи по образованию экономистом, причем – экономистом высокой квалификации, а с другой стороны, занимаясь журналистикой, она сделал себе неплохое имя – и ее обзорные статьи регулярно появлялись на страницах крупнейших экономических журналов, а не только в «Financial Times», где она числилась спецкором по Восточной Европе. Она неплохо на этом зарабатывала. Настолько неплохо, что могла себе позволить, кроме шикарной квартиры на Тверской, арендовать еще и офис в «Kempinski», где иногда брала интервью и устраивала съемки. Но еще больше ее интересовали современное искусство, мода и светская жизнь. И в этом своем «хобби» она тоже весьма преуспела. Пожалуй даже, это и было ее настоящим призванием. Я с ней поначалу таскался по клубам, концертам и галереям – и мог наблюдать, насколько люди дорожили ее мнением. У нее было безошибочное чутье на таланты и безупречный вкус во всем, что касалось визуального искусства. К музыке она была не то чтобы равнодушна, а просто считала себя недостаточно компетентной в этой области, почему и предпочитала помалкивать, за исключением совсем уже выдающихся событий.

Два качества выгодно отличали Джоанну от ее коллег: способность с первого взгляда уловить суть явления, и уметь оригинально его преподнести. Я читал ее статьи. У нее, несомненно, был свой неповторимый писательский стиль. Она именно сочиняла статьи - будь то большая статья по экономике, рассчитанная на профессионалов, или же небольшая заметка с выставки. Она выстраивала их словно детективы, ошеломляя читателя обилием цифр, имен, образов, символов, метафор, ассоциаций, реминисценций, высокоумных цитат и наивных поговорок, каким-то образом умудряясь при этом удерживать внимание и подвести, в итоге, к неожиданному финалу. Если учесть, что все это было приправлено легкой иронией к предмету исследования и явной авторской самоиронией, можете представить, какой ошеломительный эффект ее опусы производили на публику. 
Я лично уверен, напиши эта дура пару серьезных статей на гражданские темы, - что-нибудь о голодающих африканских детишках или защите животных, – и Пулитцеровская премия была бы ей обеспечена. И вообще, сосредоточься она на чем-либо одном, могла бы стать финансовым магнатом, выдающимся политическим деятелем или же, в худшем случае, Коко Шанель своей эпохи. Но ее интересовало слишком многое. Она хотела везде успеть и, в определенной степени, успевала. До поры до времени.
Эта девушка просто не знала себе цены. Или же – вполне знала, но вела себя как последняя дура. Специально, чтобы не выстраивать барьеров между собой и посредственостями, которые ее большей частью и окружали. 
Я за ней просто не поспевал, меня очень быстро утомило мести за ней шлейф по салонным паркетам. К тому же, меня ужасно злили все эти неблагодарные амикашены, которые вились вокруг нее, как навозные мухи вокруг вазочки меда. Я пару раз из-за нее чуть даже не подрался. И даже подрался один раз. После чего эта тупая сука меня же (!) заставила извиняться!
А потом у меня случилась интрижка с одной из ее многочисленных подруг. Я всего лишь попытался восполнить недостаток внимания, которым меня, как мне справедливо казалось, обделяла в последнее время моя подруга. И она устроила мне невероятный скандал. Словно мы были помолвлены или, того хуже, женаты лет десять. По мировому соглашению, которое мы в итоге заключили, деловые и дружеские связи сохранялись, но я выметался из ее квартиры. Раз и навсегда.
А потом я узнал, что она начала встречаться. Честно говоря, я тогда был уверен, что она встречалась с мужиками за моей спиной и раньше. Почему, собственно, и не ожидал от нее столь бурной реакции на мою единичную шалость. И я тогда тоже начал шляться по бабам. Причем, шляться старался на ее традиционной территории, – по выставкам, салонам и модным питейным заведениям, - выбирая дам сопровождения из ее же обширного и неразборчивого окружения. Так что бывало даже, что мы оказывались в одной компании – она со своим очередным великосветским хлыщем, и я - со своей миленькой крыской полусвета. Признаться, подобные посиделки не на шутку щекотали мне нервы.
Здорово мы друг друга позлили, пока снова не сошлись. А как только сошлись, Джоанна заявила, что Москва ей порядком надоела, так что она намерена перебраться в Испанию. И тактично спросила мое мнение на этот счет. И я ей вполне откровенно ответил, что куда моя «золотая рыбка» поплывет, туда направлю свои ласты и я. Пусть это будет хоть Северный Ледовитый Океан.

Поездив по стране, мы остановились в Барселоне. Здесь мы, можно сказать, провели свой «медовый месяц», который длился без малого два года. Джоанна писала свои статьи. Я, с легкой руки Джоанны и под ее чутким руководством, продолжал заколачивать деньгу на бирже. И мы беззаботно тратили их на путешествия. Эти путешествия благотворно на нее влияли, как я заметил: она почти перестала тусоваться. Да и мне понравилось шастать по шарику, имея всегда на кредитке достаточно денег, чтобы угождать своей беспокойной подружке. Новое место – почти как новая жизнь. И мы с Джоанной прожили не одну жизнь в своих путешествиях. Потому нам и не было скучно вместе.

По ходу Джоанна как-то объявила, что купила по случаю домик в Швейцарии. Оказалось, что у нее давно лежит в тамошнем банке кругленькая сумма, вырученная от наследства почившей бабки. На мой вопрос, на кой ей домик в Цюрихе, она спросила:
- Ты собираешься возвращаться в Штаты?
- Нет, конечно, - ответил я испуганно.
- И я – нет. А значит надо подумать о постоянном доме. Нельзя же всю жизнь путешествовать. Недвижимость у меня есть. Вид на жительство получила. А когда подойдет время, подам на гражданство. Кстати, и тебе бы не помешало получить временный паспорт. Могу продать полдома. Фиктивно, разумеется. 
Тогда я не придал значения ее предложению. Но зимой она уговорила меня поехать в Швейцарию. Вроде как покататься на лыжах. И, конечно же, пару дней я погостил в ее новом доме, в котором как раз закончили ремонт.
А весной мы официально справили новоселье, пригласив соседей.
И с этого дня наши идеальные дружеские отношения начали понемногу разлаживаться. Теперь-то я понимаю – почему.