В “Путешествии на край ночи” Селин изображал начало своей медицинской карьеры в более кротких выражениях: “Больных хватало, но лишь немногие могли и хотели пла­тить. Медицина — дело неблагодарное. Если добился уваже­ния у богатых, ты похож на холуя; если у бедняков — смахива­ешь на вора. Гонорар! Тоже мне словечко! У пациентов не хватает на жратву и кино, а тут я вытягиваю их гроши на го­норар! Да еще когда они чуть ли не загибаются. Неудобно. Вот и отпускаешь их так. Тебя считают добрым, а ты идешь ко дну”. “Гонорар!.. Пусть мои коллеги продолжают прибе­гать к такому красивому слову. Им-то не противно! Они нахо­дят его вполне естественным и само собой разумеющимся. Мне же было стыдно употреблять его, а как без него обой­дешься? Знаю, объяснить можно все. Тем не менее тот, кто принимает сто су от бедняка или негодяя, сам изрядная дрянь. Именно с тех пор для меня стало несомненно, что я та­кая же дрянь, как любой другой”.

 

 

рекомендуем технический центр

 

Селин уже и тогда был мизантропом; “Смерть взрослого не слишком огорчает — просто одной сволочью на земле ста­новится меньше; ребенок — другое дело: у него еще есть буду­щее”. Будущее сволочи? И его стоит из-за этого жалеть?

Однако вернемся в будущее самого Селина, в роман “Из зам­ка в замок”. Через десять страниц — новый гейзер проклятий миру, на склоне лет оставившему писателя без поддержки, а ведь жизнь очень дорога! “Конечно, если тебе никто не помога­ет! Никто не поддерживает!., ни мэрия, ни пенсионный фонд, ни партия. Ни полиция... но таких нет! смею вам заметить... просто нет!., всем, кого я знаю, кто-то помогает... они все живут у кого-то на содержании... кое-как... так себе... получше... поху­же... питаются объедками... с чужого стола!”

Такие упреки и жалобы вроде как не к лицу нонконформи­сту, который всегда плевал обществу в физиономию. Бунтуешь, так уж храни гордое терпенье, однако терпенье никак нельзя от­нести к добродетелям “правого анархиста”, как Селин довольно метко окрещен в предисловии В. Кондратовича. И больше все­го его бесят те, кто преследовал его за коллаборационизм.

 

"Исе это было бы смешно, если бы не было так грустно,.. (Вопрос к переводчикам: дозволительно ли цитировать Лер­монтова французскому писателю? — А. М.)...меня обвинили в расизме и обобрали до нитки! За эти десять лет, поверьте мне!., за эти долгие десять лет... я испил чашу человеческой подлости до дна!” “Не скоро еще на моем доме вывесят мемо­риальную доску с надписью: ‘Здесь был ограблен.я знаю людей: все, что не касается непосредственно их самих, их же­лудка, для них просто не существует!” “Вы будете смеяться!., но они воспользовались тем, что я отбывал срок по этой бляд­ской 75-й статье, и растащили буквально все!” “Блядская” ста­тья была принята прямо перед войной и сулила смертную казнь за сотрудничество с врагом, однако ненавидели Селина не только по закону, но и по совести, коллеги-писатели в пер­вую очередь, однако “пособник оккупантов” принимал их не­нависть без тени смирения, награждая их кличками, которые в переводе звучат, к примеру, так:

“Этот провокатор Тартр, например!., при фрицах он был готов лизать подошвы моих ботинок, стареющий кумир пры­щавых юнцов, вонючий Сартир!.. лоснящийся, с двойным под­бородком, с разъебденной (так! — А. М) задницей, в очечках, с запахом изо рта, в общем, полный букет! Помесь Мориака и маньяка!., нечто среднее между хилым Клоделем и бурливой Роной! Уродливый гибрид!,, соединивший в себе ослиную ту­пость и прилипчивость чумы!., готовый ради денег на все!..” “Надо сказать... будь я из Профячейки, Синагоги, Ложи Партии, Полиции, Церкви... неважно какой! Если бы я вылез из складок какого-нибудь ‘железного занавеса’... все бы устрои­лось! Конечно! В натуре! Заметано!., главное, все время быть на Арене!., как это делают Моруа, Мориак, Торез, Тартр, Кло­дель!.. и им подобные!., аббат Пьер... Швейцер... Барнум!.. ника­кого стыда!., без возраста! Нобель и Большой Крест вам гаран­тированы!” “Вам позволено все, если только вы всеми признанный клоун! если вы точно из какого-то Цирка!., вы не такой? Горе вам! Вы не из шапито? Плаха, топор!..”. А ведь ко­гда-то “я затмил самого Барбюса! Своей персоной! Дворцы, Крым, Пенсия! СССР раскрывал мне свои объятия! Мне было отчего прикусить язык!., ладно, что сделано, то сделано!..”, “Будь я натурализованным монголом... или феллахом, как Мориак, я бы разъезжал теперь в собственной машине и де­лал все, что мне заблагорассудится, абсолютно все. И у меня была бы обеспеченная старость... я был бы обласкан, окружен вниманием, уж можете мне поверить!., а какой был бы у меня дом! О, я взирал бы на мир с высоты своего Холма.., и служил примером для подражания подрастающему поколению... ало

фигей, разрази меня гром! Мистика!., из телевизора бы я ва- ще не вылезал, мою физиономию знали бы все!., в Сорбонне бы передо мной расстилались!., старость — не гадость! А ро­дись я в Крыжополе-на-Дону, я бы сшибал по двести кусков в месяц за одно свое ‘ Путехшесвие 1.. ”

“С тех пор как у нас установился своеобразный красный террор, лучше не высовываться!.. Пикассо!.. Фрикассо! Сроч­но перекрасившийся Тартр!.. ворочают миллиардами! А вы прокляты!., вычеркнуты из списка живых! обречены на го­лодную смерть...”

Подобные извержения, постоянно заслоняющие “минуты роковые”, сначала забавляют, а потом начинают надоедать. Ничего удивительного, если писателя его личная судьба вол­нует больше, чем судьбы мира. Но если читателя судьбы мира волнуют все-таки больше, чем судьба автора, то перечисле­ние обид довольно скоро начинает утомлять, принимаешься перелистывать в поисках чего-то более интересного и нахо­дишь до оторопи мало. Яркого выше головы, точнее, не ярко­го в книге просто нет. Но одной яркостью дела не спасешь, если сколь угодно восхитительная брань слишком долго изли­вается на головы тех, до кого тебе нет ни малейшего дела. То­гда как рядом буквально рушится мир.

В “Севере” минуты роковые тоже занимают едва ли не меньше места, чем ругательства. Роман, собственно, с них и начинается. Уже с четвертой строки автору “жаль только по­терянного времени и титанических усилий,' потраченных на всю эту гнусную разнузданную свору безмозглых вертожопых лакеев”. Так и мне жаль, может, лучше расскажете о ваших бе­зумно интересных скитаниях по рушащейся Германии? Вы же это делаете очень здорово, когда реальность наконец при­влекает ваше внимание? Но нет, нас снова втягивают в раз­борки с воображаемыми недругами.

“Безумно жаль, мадам!., ‘ах, помолчите, вы же продаете свою ненависть’!., черт, я не прочь!., пожалуйста, но кому?., похоже, покупателям мой товар не по вкусу... они предпочи­тают авторов более близких им по духу, они ищут, обратите внимание, это очень важно, некоего неуловимого родства душ... маститые халдеи, маститые жополизы, лизоблюды, шу-шу-шу, рясы, кропильницы, биде, виселицы, гильотины, анонимки... читателю хочется чувствовать рядом с собой бра­та, все понимающего и готового на все...”

Да, читатель вроде бы действительно хочет понимания и сострадания. Но на самом-то деле чего жаждет его душа?

“Конечно, все это старо как мир... Но никто ведь и не сомне­вается, что это началось не вчера, этот порядок установился задолго до Рождества Христова!., нашу болтовню никто не слуша­ет!.. на театральных постановках все зевают! кино, телевизор... и вдруг, бац — катастрофа! и верхи, и низы жаждут одного: Кро­ви!.. циркового представления!., с предсмертными хрипами, стонами, полной ареной внутренностей!., нет, шелковые голь­фы, накладные сиськи, вздохи, усы, Ромео, Камелии, Рогонос­цы... их больше не устраивают!., им подавай Сталинград!., горы оторванных голов! Героев с членами во рту! победители гран­диозного фестиваля возвращаются с тележками полными окро­вавленных глаз... миниатюрные программки с золотым обре­зом им тоже больше не нужны! они предпочитают более впечатляющие кровавые цвета... долой надуманные спортив­ные состязания!., кровавый Цирк грядет на смену театру... но­вое веянье из глубины веков... триста лет до Р. ХЛ ‘вот оно! са- мое-самое!’ вы думаете, это роман! не спешите!., может быть, строгий вечерний туалет? куда там! нет! ‘вивисекция ране­ных’!., вот! все искусство, все веками создававшиеся так назы­ваемые шедевры побоку! подлость! и преступления!”

 

рекомендуем технический центр

 

Но кого, пожалуй, Селин ненавидит более всего — это всплывающие наверх при всех режимах сливки общества. Мир рушится, но в тыловом фешенебельнейшем отеле царит прежняя изысканность.

“Трудно сказать, сколь убежденными голлистами были все эти активные антигитлеровцы, обитатели «Бреннера” в Баден- Бадене... с таким ли уже нетерпением ждали они прихода союзников!., истинные арийцы до мозга костей... и не какие- нибудь там жалкие скукоженные лавочники... отнюдь!., а из тех, что привыкли себе ни в чем не отказывать... две-три дамы в номере с залитым солнцем балконом и видом на LichtenthalT allee... долина Oos, этой утопающей в зелени редчайших де­ревьев и ласкающей своим нежным журчанием слух речушки... ландшафтец весьма и весьма изысканный... серебряные шеве­люры плакучих ив... двадцать... тридцать метров над водой... тонкое кружево, сплетенное руками садоводов в течение трех веков... двери “Бреннера” были открыты только для членов очень хороших семей, принцев крови или рурских магнатов... владельцев металлургических заводов на сто... двести тысяч рабочих мест... так что в то время, о котором я вам рассказы­ваю, а это был июль 44-го, перебоев с едой там еще не наблю­далось... хватало и им самим, и их слугам... масло, яйца, икра, мармелад, лосось, коньяк, ‘Вдова Клико’... парашютами сбра­сывались на Вену в Австрии... прямиком из Ростова, Туниса, Эцерней, Лондона... на суше и на море полыхает война, но Анкаре она не помеха... пусть все летит к чертям, однако detikatcari

 

sen на столах высокопоставленных особ не страшны ни праща, ни мухобойка, ни бомба Z... Хрюхрющев ‘мясными консерва­ми’ в ближайшем будущем питаться явно не будет! так же как и Никсон — лапшой на воде или Милламак — сырой морковкой... столы высокопоставленных особ — это ‘Дело государственной важности’... вот ‘Бреннер’ и был таким делом, обставленным соответствующим образом!., на всех этажах переодетые слуга­ми головорезы разносили компот мараскин... возможно, само происхождение этих типов заставляет их вести себя вызываю­ще... они могут позволить себе спускать по десять-пятнадцать миллионов марок за одно блюдо из меню... к изумлению других посетителей и лакеев... они спускали все деньги столь стреми­тельно, что это походило на фарс!., покупалось все подряд!., однако как туда попадало барахло?., да все оттуда же!., из Швей­царии... точнее, через нее, с Востока, из Марокко... и по бросо­вой цене!., за марки, целыми тележками!., прекрасно... замеча­тельно... но ведь надо же было где-то все это еще и продать!., целый этаж ‘Бреннера’ был приспособлен под рынок... с на­стоящими торговцами!., курчавыми темнолицыми, прилипчи­выми, вкрадчивыми, как нельзя лучше подходившими для этой роли... любезность ягуара, обнаженные в улыбке клыки... род­ственники Нассера, Лаваля, Мендеса, Юсефа... ‘не проходите мимо, любезные покупатели!’ вы не представляете, какое ко­личество валюты было там у заезжих магнатов!., на рынке ‘Бреннера’ торговля шла бойко!., самый что ни на есть восточ­ный базар! как в Бухаре: пять кило ‘Шишбанка’! продано!., за­верните!.. завтра те же самые личности будут ошиваться на рынках Кремля в России или Белого дома в США... очередная война в разгаре... десять, двадцать Хиросим в день, а жизнь идет своим чередом, просто кругом все грохочет... только и всего!., флирт, громкие скандалы... и конечно же, вездесущий Меркурий!., главное!., будь то в сибирских рудниках, в Бухен- вальде или еще худших местах заключения, да хоть под атом­ным пеплом, Меркурий присутствует везде! есть там его хра­мик?.. значит все в порядке!., жизнь продолжается... к Нассеру с его каналом это тоже относится!., мармелад!., настоящие осетры из Ростова!., все парашюты должны быть укомплекто­ваны... и не чем-нибудь, а исключительно ящиками отборного доброго ‘Кьянти’, да еще кубками и гранеными зеркалами, же­лательно ‘венецианскими’!., ансамбли нейлонового дезабилье, ‘фасон Валансьенн’... высокая мода, ваше высокоблагородие!.. надушенные идолы слишком пресытились пытками и висели­цами... хочется немного отвлечься на рубашечки ‘ратафия-ней­лон’, так что все парашюты должны быть укомплектованы!., имейте это в виду!., сегодня эти лицемерные типы способны


Министра Шульце, представлявшего Канцелярию... и никто из них, клянусь вам, не отказывал себе ни в чем... великолепная кухня, интриги, заговоры и часовые!., вы думаете, я преувеличиваю... вовсе нет!., просто констатирую факты!., нужно, конечно, все это было видеть самому... в деталях! всего ведь не расскажешь... трапезы с жарким, тяжелыми яствами и бургундским... такое ме­ню, что глаза разбегаются!., сплошь одни деликатесы, десерты с земляникой и взбитыми сливками... мороженое с фруктами... си­роп?.. еще?., поменьше?., вы уверены?., и персонал, слуги, вышко­ленные, внимательные, ловящие на лету любой жест, ja и вздо­хи... обслуживавшие матерых подпольщиков, товарисчей, ‘сынков’, гестаповцев, обитателей Вильгельмпгграссе, tutti frut- ti... кого угодно!., та же самая рука, что подносит фазанов, лангу­ста под двумя соусами и сельдерей, успевает подсунуть сразу че­тыре ‘жучка’! в то же самое мгновение! каждому из двенадцати едоков... безукоризненность, внимание, обходительность!., мно­гие из них обслуживали еще Петэна и Геринга в ‘Рице’ в Париже... да что там Герман! всех высших нацистских чинов и баро­нессу Ротшильд... в пику всей этой неудавшейся, оборванной, I очумелой расистской шантрапе!.. элита остается элитой всегда и везде!.. а остальным — митинги и дерьмо! собирайтесь, треплите | языками, размахивайте кулаками, оттопыривайте мизинцы, пол- j зайте на коленях, корчитесь в сортирах, жалкое отродье!., у хал- I дея из Белого дома, Кремля, Виши или ‘Бреннера’ такая манера передавать вам салатницу, что ошибиться невозможно... у обыч­ного недоноска после красной или цветной капусты, борща или пото-фе даже урчание в животе какое-то тоскливое... и неважно, выпил он божоле или водки!., в Виндзоре, Кремле, Елисейском дворце пищеварительные процессы проходят совсем иначе!., о каких проклятьем заклейменных так печется ‘intelligentzia’ в ‘Юманите’?.. о чем с таким пафосом мечтает?., о пищеварении, как у Хрюхрющева или Пикассо!.. быть такими же проклятьем заклейменными, как они!., но не тут-то было!., стиль, традиции, толстые ковры, вкрадчивые манеры!., оля-ля, мужланы!

— Не желаете ли, прошу прощения, чуточку консоме?., превосходный соус!..

 

рекомендуем технический центр