У Кругляковых в те славные времена, когда все они жили в Белоярке, середины не было. И ходили-то ускоренным темпом. Даже Полина Ивановна при ее внушительной комплекции отличалась легкостью на ногу. Фрол Кузьмич, несмотря на протез, тоже умудрялся с ветерком гнать вдоль по Промышленной (так называлась центральная улица), по которой пролегал путь ветерана-инвалида в контору. Ну, а уж сыновья — те исключительно бегом. Но и бега им не хватало: чуть подрастали — сразу повышали скорость передвижения по селу с привлечением технических средств, пересаживались на велосипеды, мотоциклы. С этого исторического переходного момента очередного подросшего Круглякова пешком никто не видел. Казалось, что и уезжали они навсегда из села на своих мотоциклах, или, как звала Полина Ивановна двухколесных коней с мотором, «моторашках». В результате один Лешка остался верен родному селу, остальных его братьев и сестер разнесло по белому свету.

Лешка за всех братьев в Белоярке отдувался на гулянках: пел, на баяне играл, а также на гитаре, балалайке, веселил публику. Он не прельстился высшим образованием. Фрол Кузьмич с гордостью говорил: «Я всем детям дал образование!» И добавлял с грустинкой: «Лешку-шалопая тоже бы выучил, но, как говорится, в семье не без Лешки». — «Всем нельзя быть инженерами, — отмахивался сын, — кому-то надо и коровам хвосты крутить да за дойки дергать!» Хвосты Лешка не крутил ни коровам, ни козам, за дойки тоже мясо-молочную скотину не дергал, работал по моторашечной части — шофером. В разное время возил хлеб, почту, продукты.

И личный транспорт имелся. Поэтому пешком не утруждал ноги. С гулянки, бывало, возвращается на «Иже-Юпитере» — мотоцикле с коляской. Никакущий. Моторашка, как хороший конь, дорогу домой знает, везет неторопливо Лешку. Тот хоть и крепко сжимает рога руля, да исключительно дабы не вылететь из седла. Улица прямая, но дом Лешкин в стороне от магистрали. Доедет он до нужного проулка и стоп, тормозит. А повернуть руль — это уже выше человеческих сил. Уронив голову на грудь, посапывает полусонно и ждет момента, когда какой-нибудь сердобольный земляк увидит картину «Богатырь на перепутье» и спросит:

— Че, Леша, домой?

Тот мотнет утвердительно не совсем послушной головой. Земляк повернет руль, задаст нужный вектор, и вскоре моторашка с нагулявшимся хозяином упрется в родные ворота.

Покос

Отзвенели молодые годы Фрола Кузьмича и Полины Ивановны, пролетело лето жизни — с ярким солнцем, веселыми грозами, радужными ливнями, — подошла осень земного пути. Дети разлетелись по большим городам, обзавелись семьями, обросли заботами, некогда родителям весточку написать лишний раз. Один Лешка в пяти минутах жил.

Опустел в недавнем прошлом шумный дом. Кошка Лизка мяукнет когда или корова Марта замычит во дворе да пес Уран взбрехнет. От коровы Фрол Кузьмич отказываться не хотел. Любил он простоквашу, литрами мог пить, и все же не в ней крылась причина.

Месяца за полтора до сенокоса Фрол Кузьмич садился за письма сыновьям. День Победы отгуляет, отпразднует, как полагается фронтовику, а где-нибудь через недельку, отойдя от события, брался за письма. Писал длинно, слезливо, давил на жалость без всякой скидки. Дескать, ослабли мы с матерью, не то что раньше горы могли свернуть, не та силушка, а надо сено косить.

Полина Ивановна ворчала, ругалась:

— Ну че ты опять пристаешь? У них своих дел невпроворот, а ты с покосом. Лешка не накосит, че ли? А то и купим, они обязательно деньги пришлют! Не оставят, не бойся. Уж детки у нас дай бог каждому.

Фрол Кузьмич не обращал внимания на замечания жены, строчил и строчил. Отправив первую партию писем, он и не думал сложа руки ждать реакции сыновей на вопль отца о помощи. Через неделю садился за следующий почтовый веер. Ответов в эпистолярном жанре не было. Кто-то присылал лаконичную телеграмму, кто-то отмалчивался. Да Фрол Кузьмич на письма и не надеялся. Главное, считал, достучаться до совести. И ведь ни разу не получалось, чтобы никто не приехал. А бывало, все собирались. В том числе невестки, зятья, внуки.

Вот уж когда дом вставал кверху дном! Гости приезжали на короткий срок. Поэтому в долгий ящик ничего не откладывали. Невестки и дочери с порога затевали генеральную уборку по всем углам. Полина Ивановна вспоминала молодость и прочно занимала место у печки и гнала всех, кто набивался в помощники. Сама шуровала чугунками да сковородками, заводила тесто. Внуки шныряли по огороду. Хоть бабушка и не больно много внимания уделяла грядкам, все равно было что поклевать: морковка, горох, бобы, малина дурниной росла у забора, на задах смородина — красная да черная. При случае можно и на крыжовник наткнуться в зарослях травы. Сыновья тоже что-то делали под командованием отца во дворе и дома, однако на покос не рвались в первый день. Мужики считали: никуда он не денется.

Куда рвались сыновья — так сесть за стол и отметить встречу! Стол всякий раз ломился, проседал от разносолов, ножа не просунешь между тарелками, салатницами, селедочницами, мисками и вазами. Полина Ивановна загодя готовилась к покосу, и гости не с пустыми руками приезжали. Что это были за вечера! Само собой, выпьют хорошо, само собой, закусят отлично. Оно и понятно — мужики как на подбор! Прямо шкафы за столом. Не в прогонистого Фрола Кузьмича сыновья — в мать. Широкой кости. Тарелки только отлетают…

Но вот наступает момент, когда Фрол Кузьмич, сидящий во главе стола, как настоящий артист, лениво так предложит:

— А не спеть ли нам, мать?

На что Полина Ивановна обязательно, вздохнув картинно, скажет:

— Сиди уж, певун! Отпели мы свое, отец, отыграли… Пусть молодежь отдувается. А мы послушаем.

Молодежь, конечно, начинает просить. И Полина Ивановна, чуток пококетничав, без всякой разминки и распевки затягивает: «Вот мчится тройка почтовая…» Фрол Кузьмич (он никому не разрешает аккомпанировать матери в этой песне) растягивает меха баяна. И поет тульский баян на пару с Полиной Ивановной, взмывает вместе с ней вверх: «Ах, барин, барин, добрый ба-а-арин…» Уходит в тоске вниз: «Богатый выбрал да постылый…» Вдвоем рвут они души слушателей этой тысячу раз слышанной историей. Любили начинать с этой песни. Выложиться, взять уровень, а потом баян переходил из рук в руки… И что только не пели! Из репертуара Руслановой, Шульженко, Богатикова. Русские народные, украинские обязательно. Далеко за полночь заканчивался концерт.

Белоярка на косьбу рано-рано поднимается. Покосы за Иртышом, пока туда доберешься… А ведь надо следовать присказке «коси, коса, пока роса». Еще темно, а уже начинается движение косарей на берегу, Иртыш оглашает треск лодочных моторов. Одни Кругляковы не торопятся. Они спят. Шутка ли, чуть не до третьих петухов из-за стола не вылезали. Проснутся, когда уже солнце вовсю разгуляется. Какая там роса? Жара к земле давит. Кругляковых температура окружающего воздуха не волнует. Они пьют чай, не торопясь собираются. И возникает традиционный диалог отца с сыновьями. Фрол Кузьмич настойчиво требует взять его с собой, но братьям такой довесок в обузу. Будет под руку указания давать. Они под разными предлогами стараются оставить отца дома.

Наконец под доводами сыновей Фрол Кузьмич сдается:

— Да ну вас, неслухов! Только бы наперекор отцу поступить.

Лешка заводит лодочный мотор, братья прыгают в посудину, она тяжело оседает. Лешка закладывает крутой вираж и нацеливает нос лодки на другой берег:

— Ну, парни, погуляли — и будет!

Специально для покоса он хранит в погребе две фляги с березовым квасом. На косьбу берет пару канистр с фирменным напитком. Покос метрах в двухстах от воды. Братья дойдут до него — и за косы. У каждого своя, именная; Лешка предварительно отобьет все, он по этому делу мастак с детства.

— Сопли жевать некогда! — скомандует на правах местного. — Это вам не в ваших городах. Давайте упремся рогом! Мать уже с пирогами завелась, я утром стерлядку принес, надо успеть к горяченьким.

Как пойдут косы сверкать в высокой траве! Фрол Кузьмич в свое время, при должности главного бухгалтера, хороший покос застолбил. Добрый луг. Перегородят его братья-косари шеренгой. И айда… Как упрутся без перекуров! Только время от времени кто-нибудь остановится, воткнет косу ручкой в землю, чтоб, не дай бог, кто не наступил невзначай, подойдет к канистре с ядреным квасом, приложится — и опять за косу. Ух работают… Да и что тянуть? Дома мать с пирогами, стол с гуляньем!

При хорошей погоде через тройку дней сгребают просохшее сено и перевозят через реку. Это отдельная песня. Лодку загружают так, что сердце кровью обливается: страшно смотреть, того и гляди перевернется. Фрол Кузьмич с берега картину увидит — копна летит по воде — и как начнет ругаться! Лодка едва-едва бортами не черпает воду. Но сыновьям надо быстрей-быстрей! «Че дробиться?» — говорит Лешка. И вправду, «че», когда пироги стынут, холодец тает, водка киснет?

Лодка, чудом не перевернувшись, доставит копешку на родной берег. Дальше сено перегружается на Лешкину моторашку, у него на этот случай прицеп имеется специальный. И снова транспортировка идет на пределе технических возможностей.

— Заполняй бомбовоз до ватерлинии! — командует водитель.

Перегруженный «бомбовоз» еле прет, взбираясь в гору, — берег-то высокий! — мотор жилы рвет, натужно ревет. У Фрола Кузьмича сердце разрывается.

— Сожгете моторашку! Лучше лишнюю ходку сделать…

Да куда там! Сыновьям лучше лишнюю песню за столом спеть.