Видимо, немногие достаточно хорошо разбираются в китовых скелетах, чтобы иметь желание о них говорить, поскольку толь­ко два экскурсовода согласились отвлечься от своих дел и пооб­щаться со мной. Пли, может быть, у остальных были опасения, что придется иметь дело с кем-то оскорбленным или даже при­веденным в ярость существованием Китового зала как таково­го. Так или иначе, мне навстречу вышел юноша по имени Терье Лислеванд, орнитолог, стройный и сильный, какими выглядят почти все молодые норвежцы. Дама, которую он сопровождал, была старше его, — это была миниатюрная, темноволосая Анни Карин Хафтхаммер, руководитель отделения остеологии. Это был, можно сказать, ^Китовый зал. И она была остеологом да­же в большей степени, чем вы можете себе вообразить.

 

Все вместе мы поднялись обратно в Китовый зал, и в тече­ние последующего получаса я наслаждалась индивидуальной экскурсией. Мы говорили о китах и об их останках. Они полага­ли, что в Бергене находится крупнейшая в мире коллекция ки­товых образцов, но этот факт известен недостаточно широко. А ведь весь музей был выстроен на китах! Это означает, что здешние образцы были получены из других стран — или, наобо­рот, посылались за рубеж — в ходе непрерывного обмена. Их отправляли, например, в Швейцарию. Я забыла спросить, что Швейцария предложила взамен и, когда перед сухопутными швейцарцами предстало китовое ребро, имели ли они пред­ставление о том, на что именно смотрят. Быть может, они при­няли его за лопату, как если бы оно было веслом Одиссея.

 

Они показали мне редкого нарвала-“правшу”, чей бивень развился из правого зуба, а не из левого. Показали китовые тазовые кости, которые казались крохотными и хрупкими, словно лодочки из бумаги, и были подвешены под гигантски­ми позвоночниками. Д-р Хафтхаммер пояснила, что эти кос­ти представляют особый интерес для эволюционных биоло­гов и что их образцы очень редки. Это все, что осталось от тех времен, когда киты обитали на суше, миллионы лет назад, на заре своей эволюции. Потом киты, или протокиты, пере­
брались в океан, и тогдаюни лишились своих конечностей, а их тазовые кости обрели современный вид.

Потом д-р Хафтхаммер остановилась у стеклянной витри­ны и спросила: “А это вы видели?” Под стеклом располагался предмет сферической формы, два фута в поперечнике, непро­зрачный, отвратительный на вид и похожий на огромный опухший черный глаз. Это было сердце косатки. Темно-крас­ный, почти черный биологический двигатель с протянувшей­ся наружу веточкой аорты.

 Это не муляж?

 Нет, оно настоящее, но мы не имеем понятия, каким чу­дом оно сохранилось. И из-за химикатов мы не можем дос­тать его оттуда, чтобы разобраться, в чем тут дело.

Мне хотелось рассказать ей о том, что я видела стремитель­ных косаток, которые плавали в волнах прибоя у берегов Шот­ландии, так что я могу представить себе, какой силой обладает это громадное сердце, когда оно бьется. Мне хотелось рассказать о формах человеческого тела, с которыми я познакомилась в ме­дицинских музеях Эдинбурга, обо всех этих маленьких уродцах, которых поместили в стеклянные банки вместе со всем тем, из чего состояла их жизнь и чего нельзя было разглядеть через стек­ло. Я не знала, считается ли тема китобойного промысла неудоб­ной для обсуждения. В Норвегии до сих пор охотятся на полоса­тиков, китовое мясо можно было хоть сейчас приобрести на рыбном рынке, расположенном у подножия холма, — но здесь уж ничего не поделаешь. Я коснулась этого вопроса, заметив:

 Видимо, все эти киты были убиты...

 Действительно в этом отношении Валсален Щзагадка. У нас нет никаких записей о том, как они сюда попали... и о том, как оказались внутри здания... и о том, как их преврати­ли в экспонаты.

Мы уже двинулись к выходу и прошли под челюстью ки- та-горбача, когда Терье спросил:

-Вам известно, что музей закрывается?

-Нет! Я понятия не имела... Закрывается навсегда?

-На четыре года. Все дело в ремонте и переэкспозиции. Обновят здание, выставку — все. И всем нам придется выехать!

Спустя 130 лет все службы и лаборатории должны были со­брать свои пожитки и покинуть музей, чтобы освободить ме­сто для новых экспонатов. Пройдет какое-то время и для пуб­лики будет открыт модернизированный, залитый светом Музей естественной истории. Мне повезло, что я оказалась здесь именно теперь. Рискуя показаться невежливой, я сказала:

— Вы знаете, я надеюсь, что этот Китовый зал не изменит­ся. Здесь такая... атмосфера.

 

Метафизическая атмосфера, если хотите; атмосфера, ко­торая помогает задуматься о том, как люди относятся к дру­гим живым существам, об их боли и нашем коварстве и о при­чудливой красоте их тел. Во всяком случае, таково было мое чувство, но мне не хотелось делиться им с двумя суровыми норвежскими учеными. Мы только что познакомились, да и потом, кто был здесь главным?

Впрочем, они начали обсуждать что-то друг с другом, и, хотя разговор шел по-норвежски, я смутно уловила, что будущее Ки­тового зала было предметом каких-то споров. Затем они засмея­лись, и Анни обернулась ко мне с довольной улыбкой. Действи­тельно Валсален оказался в центре дискуссии, и Анни одержала в ней верх. Она одолела “минимализаторов”, как она сама их на­зывала. Валсален должен был остаться неизменным.

 Отлично.

 Это будет новая старая выставка!

Однако, продолжала она, есть работа, которой никак не избежать»

 Все они ужасно грязные. Это даже может оказаться опасным — они могут рухнуть! Смотрите сами»..

Она подвела меня к арочным окнам и указала на настояще­го кита — того, которого я видела с улицы, того, который заста­вил меня вернуться сюда. Бедняжки-настоящие киты: от них требовалось только худшее из всего, что у них было. Теперь, посмотрев туда, куда она показывала, я заметила трещины в ребрах, надломы, впадины от отвалившихся кусочков...

 Экспонату нанесен большой урон. Кроме того, взгляни­те сюда...

Теперь Анни показывала на последние несколько ярдов сужающегося китового позвоночника. Позвонки станови­лись темнее по мере того, как уменьшались их размеры, и по­следние были коричневыми, цвета жженого сахара, и каза­лись липкими.

 Видите, вот здесь, этот коричневый цвет? Это жир. Жир все еще выделяется, на жир налипает грязь...

Бедняжки-киты, неужели они не знают, когда остановить­ся? Это же тот самый жир, которым смазывали механизмы и освещали улицы и гостиные, жир, из которого делали мыло и маргарин. Все это она — ворвань! И вот они здесь, мертвые уже на протяжении столетия — и все еще делятся этим жиром.

Гак вот как это будет. Очень скоро двери Валсалена закро­ются для посети гелей. Сюда пригласят команду специали­стов по защите окружающей среды, вскорости они приедут и на протяжении двух лет будут трудиться над китовыми грома-

 

дами. Грязь, жир, пыль — все, что накопилось за этот долгий век, — будут старательно отчищены. Скелеты — заново собра­ны и подвешены в строгом соответствии с законами анато­мий. Они воспользуются шансом и постараются изучить свои экспонаты еще лучше. Все будет рассмотрено с великой тща­тельностью: не только кости сами по себе, но также цепи и крепления, которые должны выдержать чудовищный вес, чтобы китовая челюсть не рухнула кому-нибудь на голову.

 Вы спустите их вниз?

 Нет. Это невозможно. Тогда они рассыплются. Вместо этого приглашенные специалисты подведут под них леса и построят площадки, так что они смогут работать с китами не­посредственно.

— Какой необычайный проект — чистка китов!

Терье сказал, что если через несколько месяцев, как раз когда работа будет в самом разгаре, мне бы захотелось вер­нуться, то это было бы очень мило. Видимо, им просто-напро­сто хотелось бы, чтобы кто-то их навестил.

* * * |

Пять месяцев спустя, в конце августа, когда в бергенском воз­духе уже появилось предчувствие осени, я открыла крышку лю­ка, вылезла на фанерный настил — и обнаружила, что стою в Валсалене, высоко, на уровне арочного окна, прямо напротив недавно отмытого настоящего кита. Он был ослепителен — ка­залось, он даже излучает какой-то плотный желтоватый свет. На ум приходило слово “маслянистый”. И это притом, что речь идет о костях!  Даже глаза болят на него смотреть! — сказала я.

 Снизу он вообще стал белым — я думаю, его выбелил свет, который отражался от снега. Но из него вышло два ки­лограмма пыли, что верно, то верно. Вот в какое уныние мы пришли — мы даже взвешивали эту пыль! Защита окружаю­щей среды — раз уж ты ведешь протокол — это не более чем окруженная ореолом славы работа домохозяйки.

Я подошла поближе. Какая-то задумчивость, особая аура — называйте как хотите — исходила от скелета, как будто кости вспоминали живую плоть, с которой некогда были неразлуч­ны. Можно было опуститься на колени и заглянуть в грудную клетку, как в огромную треснувшую бочку; можно было сопро­вождать позвоночник, широкий, как ствол поваленного дере­ва, в его путешествии по залу, придерживаясь за него как раз на уровне собственного плеча, переходя от позвонка к позвон­ку. Между каждыми двумя позвонками располагались костя­ные дуги, на месте которых при жизни Кита были хрящи.