1

  • Ты в Ленинграде давно был? — как-то подошел ко мне во Внукове Иванченко.
  • Никогда, — сказал я.
  • Да ну?! — поразился Вячеслав Иванович. — Придется съездить.
  • Зачем?

Я на шаг отодвинулся от него. Что-то мне подсказывало, что поездка в колыбель революции мне предлагается неспроста.

  • А ты в Ревизионной комиссии, — сказал Иванченко. — У них в Ленинграде полный бардак.

«Всюду бардак, — подумал я. — Я здесь при чем?»

  • Ситуация очень сложная, — нахмурил брови Вячеслав Иванович. — Ленинградская организация на грани раскола. На пятнадцатое назначено общее собрание. Представителями от Союза писателей поедете ты и Саша Возняков. Случайных людей мы послать не можем.

Он замолчал, предлагая мне проникнуться ответственностью момента.

 

Я проникся.

  • Жить будете в гостинице «Октябрьская», это рядом с вокзалом. Что, ты и вправду никогда не был в Питере?
  • После окончания Высших литературных курсов наши ездили туда на неделю. А у меня путевка в Пицунду.
  • Понятно, — сказал Иванченко. — Я там на линкоре «Октябрьская революция» служил. Все подворотни на Петроградской стороне знал.

Он не уточнил, почему именно на Петроградской стороне, но я и так догадывался, в чем дело. Иванченко в молодости был «ходок» — только официальных жен три. Да и пил, говорят, крепко. А линкор, как мне представляется, был хорошим укрытием для «ходоков».

  • Мои подворотни в Минске, — сказал я.

Мы засмеялись, но как-то невесело.

  • В этот раз обойдемся без подворотен, — посерьезнел Иванченко. — Встретитесь с руководством, послушаете, что они скажут. Ленинград сложный город. Одни Зощенко с Ахматовой чего стоят.
  • А Гумилёв? — сказал я.
  • Того вообще расстреляли, — согласился Иванченко. — Есенин специ­ально поехал туда вешаться, в Москве не захотел. Короче, сам все увидишь.

Я подумал, что повеситься можно где угодно, но спорить не стал. Действительно, лучше раз увидеть, чем сто раз услышать.

Русскому человеку не побывать в Питере — это что в церковь не схо­дить.

И мы с Возняковым поехали в Питер.

Александр всю ночь в поезде кашлял, кутаясь в шарф. Выглядел он плохо.

  • Надо было дома оставаться, — сказал я. — Подумаешь, раскол в организации.
  • Ничего, — улыбнулся Возняков, — до завтра оклемаюсь.

Мы с ним встречались в Коктебеле. Александр играл в теннис, в то время как остальные писатели валялись на пляже. Теннисисты тогда бы­ли настоящей элитой в писательском сообществе. Они даже в столовую ходили с ракетками. Я подозревал, что некоторые из них ракетки держат исключительно для столовой, но доказательств у меня не было. Я не играл в теннис.

  • На корте простудился? — спросил я Александра уже на вокзале.
  • Сейчас не до тенниса, — вздохнул тот. — Сам видишь, что за вре­мена наступили.

«Октябрьская» была старая гостиница в прямом смысле слова. Паркет в коридорах скрипел сильнее, чем в ялтинском Доме творчества. Мебель в номерах дышала на ладан. Буфетное меню было таким же скудным, как и в первые годы советской власти. Впрочем, тогда оно вполне могло быть богаче, ведь недобитые буржуи, коими и считались писатели, большевист­ские буфеты сравнивали с царскими. Даже я понимал, что это сравнение некорректно.

Первым, кого я встретил в гостинице, был публицист Ярослав Голова­нов. Он нес к себе в номер стакан кипятка.

«Если уж этот кипятком питается, что говорить об остальных?» — по­думал я.

У меня в сумке лежала бутылка водки, но я в этом пока никому не признавался. К концу командировки станет ясно, с кем ее пить и нужно ли вообще это делать.

В Союзе писателей на Воинова нас принял председатель организации Владимир Арро. Я смотрел спектакль по его пьесе «Смотрите, кто при­шел». Он мне понравился, но говорить об этом сейчас было не с руки. И сам Арро, и два его заместителя, и даже интересная дама, присланная из райкома партии оргсекретарем, сильно нервничали. Похоже, завтраш­нее собрание было для всех большой неприятностью.

  • Организация со старейшими традициями, — сказал, покашливая, Возняков. — Как ни относись к Тихонову с Прокофьевым, они большие поэты.
  • А Нобелевским лауреатом стал Бродский! — расхохотался Валерий Петров, один из замов.
  • Тоже ваш, — хмыкнул Возняков.
  • Да мы еще вчера с ним неделимых женщин делили, — скривился Петров.

Я понял, что лауреатство Бродскому в Ленинграде простили далеко не все.

  • Идите лучше пообедайте, — посмотрел на Петрова Арро. — У нас в Доме хорошая кухня.
  • Не хуже, чем у нас? — встрепенулся я.
  • Нет, — хором сказали Арро и Петров.

Мы прошли в ресторан. Я с любопытством озирался по сторонам. Дво­рец Шереметева был совсем не похож на особняк Олсуфьева в Москве, и в то же время в них было что-то общее.

Один из посетителей ресторана шатался от стола к столу с явным на­мерением устроить скандал.

  • Наш поэт, — сказал Петров. — Талантливый парень, но пьет.
  • Не пьют одни бездари, — согласился Возняков.
  • Позавчера в ЦДЛ подрались Уткин с Василевским, — сказал я.
  • И у нас дерутся, — кивнул Петров. — Может, перестанем, если по разным организациям разойдемся?
  • Это вряд ли, — почесал я затылок. — Хотя чаще всего дерутся дру­зья, а не враги.

Петров с Возняковым вынуждены были со мной согласиться.

Я продолжал смотреть по сторонам. На днях об особняке Олсуфьева мы говорили с парторгом Московской писательской организации Иваном Ивановичем Козловым. Он был сопровождающим лицом дочки Олсуфье­ва, приезжавшей в Москву то ли из Берлина, то ли из Лондона.

  • Ну и как, узнала особняк? — спросил я.
  • Конечно, узнала, — сказал Козлов. — Г оворит, вон там, на втором этаже, наша детская была. Им с сестрой иногда разрешали смотреть с ан­тресолей на танцующих внизу гостей.
  • Где была детская? — заинтересовался я.
  • На антресолях в Дубовом зале. До сих пор считалось, что там про­ходили заседания масонской ложи. А на самом деле это детские комнаты. Их с сестрой перед сном выводили посмотреть на танцующих.
  • В строгости воспитывали, — позавидовал я. — Значит, у нас в доме не было никаких масонов?
  • Нет, только на балах гуляли, — сдвинул мохнатые брови Козлов. — Ну и догулялись. Но самое интересное не в этом. Бабуля про императора Александра III рассказала.
  • Он тоже сюда захаживал?
  • Да они с Олсуфьевым были ближайшие друзья! — Иван Иванович оглянулся по сторонам и понизил голос. — Гардеробную внизу зна­ешь?
  • Конечно, — сказал я.
  • Тогда это была каминная комната. Император приезжал, они с гра­фом спускались вниз и запирались в каминной.
  • Зачем?
  • Пили вдвоем! Никого не впускали — ни гофмейстеров, ни штал­мейстеров. Охрану, и ту на улицу выгоняли. Только за водкой в магазин денщиков гоняли.
  • Наверное, денщика у государя не было, — подергал я себя за ухо. — Да и не водку пили, а шампанское. Но история занятная.
  • Еще бы, — сказал Козлов. — Шампанского у меня нет, а водки вы­пьем. Закрой дверь.

Я безропотно повиновался. Традиции надо чтить, пусть они и восходят к Романовым.

  • А в вашем дворце император бывал? — спросил я Петрова в ресто­ране шереметевского дворца.
  • Наверное, — пожал тот плечами. — Кто только здесь не бывал.
  • Странно, что ваш дом имени Маяковского, а не Блока или хотя бы Ахматовой.
  • Так ведь в тридцатые годы давали имя.

Да, в тридцатые годы даже Пушкин не мог сравниться с Маяковским, не говоря уж о Блоке с Ахматовой.

  • Предприниматели среди ваших писателей появились? — еще раз посмотрел я по сторонам.
  • Я таковых не знаю, — сказал Петров.
  • А у нас есть, — похвастался я. — Медальеры.
  • Кто-кто?! — уставился на меня Петров.
  • Медали из драгоценных металлов делают. Например, Белугин.
  • Не знаю Белугина ни писателя, ни медальера, — сказал Петров. — Наши любят куда-нибудь за границу смыться. В крайнем случае выпить водки.
  • Это все любят, — согласился я. — Даже масоны.

Масонов я упомянул, конечно, для красного словца.

Мы поужинали и разошлись. Собрание было назначено на завтра.

  • Ну и что мы там будем делать? — спросил я Вознякова в гостинице.
  • Ничего, — пожал тот плечами. — Послушаем, как они поносят друг друга, и разойдемся, как в море корабли. Ты не на флоте служил?
  • Я вообще не служил, — раздраженно сказал я. — Офицер запаса по­сле военной кафедры в университете. А ты небось подполковник?
  • Полковник, — сказал Возняков, лег на кровать и укрылся одеялом с головой.

«Все они тут полковники, а я всего лишь старлей, — подумал я. — Ка­кой с меня спрос?»

С этой сомнительной мыслью я лег в кровать и уснул.

На следующий день мы с Александром вошли в зал ровно в шестна­дцать часов. Зал был полон. Председательствующий представил нас. Ни­кто не захлопал.

  • В президиум пойдем? — спросил Возняков.
  • Лучше вот здесь, с краю, — сказал я.

Уже после первых выступлений стало ясно: подавляющее большинство в зале состоит из либералов. Так называемых патриотов здесь раз, два и обчелся, но сдаваться тем не менее они не собирались. На трибуну взошел писатель по фамилии Кутузов, и ядра в зале засвистели не хуже, чем при Бородине.

  • Где здесь батарея Раевского? — наклонился я к уху Вознякова.
  • Да это «Аврора» пальнула, — усмехнулся он. — Сейчас пойдем Зим­ний брать.

Но силы были явно неравны. Кучка патриотов едва сдерживала натиск превосходящих сил противника.

  • Откуда здесь столько либералов? — спросил я Александра.
  • Так это же Питер, — сказал Возняков. — Сначала революция, потом контрреволюция. Сегодня их день.

Собрание закончилось. Кутузов со товарищи пригласил нас в гости к Горбушину.

  • У Глеба жена на дачу уехала, — сказал он. — Спокойно посидим, покумекаем.

Квартира Глеба Горбушина поражала не только своими размерами, но и полным отсутствием провианта.

  • Зато выпивки много, — сказал Горбушин, вытаскивая из-под крова­ти ящик водки. — Не пропадем.

Мы с Возняковым переглянулись. В особняке Шереметева к предста­вителям центра отношение было гуманнее.

  • Может, сходить за хлебом? — предложил я.
  • Да у нас закуски навалом! — сказал Горбушин.

Он достал из холодильника два помидора и плавленый сырок.

  • Не в закуске дело, — вздохнул Кутузов. — Нужно, во-первых, от­судить половину Дома писателей, а во-вторых, хоть что-то оттяпать в Ко­марове. Народу у нас маловато.
  • А мы область подтянем, — прогудел Г орбушин, наливая в стаканы водку. — Главное, отделиться от исторических врагов. И в страшном сне не могло присниться, что Ленинград окажется в руках демократической сволочи.
  • В чьих только руках он не был, — сказал Возняков. — Здесь сначала Распутина убили, потом Кирова. Короче, надо возвращать императора.

Он подтрунивал, и совершенно напрасно. У ленинградских писателей- патриотов положение на самом деле было аховое.

Но человек предполагает, а Г осподь, как говорится, располагает. Очень скоро яблоко раздора ленинградских писателей, которым был особняк Шереметева, исчезло. В Доме случился сильнейший пожар, и победители вкупе с побежденными оказались на улице. В чем-то мне этот факт пред­ставлялся символичным. В данный период общественного развития писа­телей выкинули с корабля современности. И сделали это не демократы с либералами, а некие высшие силы, я в этом был уверен.

Метаморфозы происходили не только во вселенском масштабе, но и в судьбах отдельных людей. В вагоне поезда, которым мы возвращались из Ленинграда в Москву, Возняков встретил одного из своих сослуживцев. Я мирно спал в купе, а Александр всю ночь беседовал со своим товарищем в тамбуре. Через полгода после этой поездки Возняков из перспективного теннисиста в одночасье превратился в банкира. Как мне рассказывали, он занимался финансированием наших войск на Украине. Одни части от­туда выводились, другие оставались на особых условиях, — там было чем заниматься. Как и Белугин, Александр теперь ездил на хорошей машине. При встрече он подавал руку, но было понятно, что в любой момент по­добное панибратство может прекратиться. Слишком усталый у него был вид. А когда рядом с ним появился охранник, я и сам перестал его за­мечать. «Большому кораблю большое плавание, — думал я. — А писате­лю, появившемуся на свет в пинских болотах, трудно стать любимчиком Венеры или Аполлона, не говоря уж о Зевсе. Пощекочет своей бородой в застолье Бахус — и ладно».

Втайне я, конечно, рассчитывал на внимание какой-нибудь вакханки, которых во все времена полно рядом с Бахусом, но разве это можно счи­тать улыбкой фортуны? Улыбки у Вознякова с Белугиным.

Страна погрузилась в пучину девяностых. Как и абсолютное большин­ство граждан, я выживал, а не жил, но это меня не пугало. Все-таки мне было чуть за сорок, а в этом возрасте человеку не свойственно впадать в уныние