Мы пожали друг другу руки, и он пошел к выходу. На полпути он обернулся и помахал мне. Мне стало жаль, что мне так и не пришло в го­лову расспросить своего отца, служившего после войны здесь, в Австрии, как устраивали его однополчане свою личную жизнь и досуг на чужбине. А ведь мог бы! Когда он умер, мне было двадцать восемь. Воистину, «мы ленивы и нелюбопытны»...

 

А потом стало и впрямь жаль того, что у меня нет в Бадене ни брата, ни сестры. Но... у кого-то они наверняка должны были быть. Я вспомнил странный, полный полунамеков и недомолвок, рассказ хозяина венского кабачка «Хамелеон» — моего доброго знакомца. Он был 1946 года рож­дения. Помнил и короткий рассказ своего приятеля, дед которого был в плену в Австрии. Однако сидел он, по счастью, не в лагере смерти Маут­хаузен, а жил работником в хозяйстве одной австрийской вдовы. Г осподи, да чего только могло не быть... особенно тогда, когда прокатываются туда- сюда, взад-вперед и обратно по городам и весям многомиллионные армии молодых, здоровых мужиков. И если бы дед моего друга оказался отцом хозяина кабачка, я бы совершенно не удивился.

Я встал, потянулся, благо никто на меня не обращал внимания, и дви­нулся на центральную аллею, засаженную молодыми каштанами. Старые и тенистые срубили еще год назад. Чем-то иным, кроме «освоения фон­дов» отцами города Бадена, объяснить порубку вековых деревьев было затруднительно. Впрочем, я не специалист в области паркового искусства и дизайна, и во мне могли говорить мои испорченность и притерпелость к информации о коррупционных схемах.

Прилепы и Миловзоры

По ступенькам я поднялся к памятнику двум вице-королям вальсов — Йозефу Ланнеру и Иоганну Штраусу-отцу, регулярно концертировавшим в Курпарке. «Вице», оттого что королем вальсов стал сын Штрауса — то­же Иоганн. Кажется, я не помешал их безмолвной беседе, длящейся вот уже более века. Штраус по-прежнему сидел и внимал стоящему подле него Ланнеру. Они были настолько заняты друг другом, что даже не об­ратили на меня внимания.

В прошлой жизни, в прошлых временах два маэстро, мягко говоря, недолюбливали друг друга. Точнее, на дух не переносили. Публика же любила вальсы и того и другого и каждому из них говорила, что считает настоящим королем вальса именно его, а не его соперника, лукаво по­смеиваясь над обоими. Однажды нашего современника — тоже Штрауса, но уже Рихарда, однофамильца короля вальсов, — спросили, как он отно­сится к венской публике. «У нее изысканный вкус, и она исключительно доброжелательна», — последовал ответ. «Полноте, венская публика фаль­шива», — напомнил ему интервьюер-венец. «Да, — ответил Штраус, — но если бы вы только знали, сколь очаровательна ее фальшь!»

«Интересно, — подумал я, — что сказал бы Рихард Штраус о венской и зальцбургской публике, посмотрев премьеру своего “Кавалера розы” на фестивале в Зальцбурге?»