Лучшими, по всеобщему мнению, были признаны два кадра. На мою бе­ду, ими оказались первая и вторая композиции. Без труда уловив мой дале­ко не венский акцент, мои подопечные живо поинтересовались, откуда я.

 

Я ответил, что из России, и добавил:

  • Приезжайте теперь вы к нам. Мы будем вам рады!
  • В ГУЛАГ? — лукаво улыбнулась одна из дам.
  • Можно и туда. Постоянным клиентам скидка! — сказал я со значе­нием и, помахав своим мимолетным встречным рукой, отправился даль­ше, «мимо их».

«Не могли из приличий хотя бы Достоевского помянуть!» — Я был всерьез раздосадован. По всему выходило, что слово «ГУЛАГ» проч­но вошло в обиход вместе со словами «спутник», «Большой» и триадой «перестройка-гласность-Горбачев». Впрочем, «спутник» и «Большой» бы­ли уже плюсквамперфектум — давно прошедшее время.

Во мне разыгралась моя мстительная фантазия, и я представил себе, что вызываю их повесткой на допрос. Для начала в качестве свидетелей, после чего допрашиваю их в другой раз уже в качестве подозреваемых по делу о разжигании национальной розни, а после, плотно поработав с ними, с легким сердцем и чувством исполненного долга передаю их рас­пухшие дела в Басманный суд г. Москвы. Или Мещанский.

«По ГУЛАГу они истосковались! — с досадой подумал я. — Не могут они без него!» Я почувствовал, что начинаю злиться, и решил подавить в себе это нехорошее чувство. В конце концов, мои мимолетные знакомцы были жертвами стереотипов и им стоило посочувствовать. Мой двойник посоветовал мне думать о чем-нибудь хорошем, и я последовал его совету, благо было о чем и о ком. Мне вспомнился водитель такси Вольфганг, с которым мы познакомились накануне в Вене.

Мой венский брат

Все началось с того, что я заказал такси, чтобы поехать в какой-то не­обозримый, как космос, дворец кино- и фотоаппаратуры с космическим же названием «Сатурн», что на Колумбусплатц.

Сев в поданный «мерседес», я обнаружил на месте водителя не поля­ка, не сикха в тюрбане («пагри»), не выходца с Балкан и даже не турка, а самого натурального «немецкоязычного» австрийца, немца. По виду он был неотличим от какого-нибудь доцента университета. Он переспросил для порядка, куда ехать. Увидев, что он убирает с пассажирского сиденья плеер, я спросил его: «Вы любите классику? Я бы тоже с удовольствием ее послушал!» Разумеется, что-нибудь турецкое или индийское он бы слу­шать не стал.

Однако слушал мой «фюрер» не музыку, а «Человека без свойств» Р.Му- зиля. На третьем курсе нас заставляли читать этот роман по-немецки в

качестве внеклассного чтения. Для облегчения своей участи мы читали его на русском, а потом пересказывали прочитанный текст уж как могли по- немецки. Наши уловки не осуждались: сказывалась недостаточная требо­вательность нашего педагога. К приходу нового преподавателя мы освоили уже добрую половину «Человека без свойств», но тут в учебной программе что-то переменилось, и вместо Музиля мы стали читать «Трех товарищей». Пересказывать высокую прозу Ремарка своими корявыми словами было невозможно, проще было заучивать ее наизусть. На том и строился расчет нашей добросердечной наставницы Г ертруды Г естаповны, как назвали мы нашу «маму Труди», прозывая ее также «мамой Шульц». И вот теперь я жалел, что так и не дочитал роман Музиля до конца и не выучил на не­мецком ни единой строчки из мудрого австрийца.

  • Замечательная вещь. Вещь на все времена, — сказал я за версту от­дававшую банальностью фразу. А что еще я мог сказать? И тогда я решил израсходовать последний патрон и процитировал три строчки из «Песни идиота» Рильке, которые осели в моем мозгу с четвертого курса. Больше ничего в моей памяти не задержалось. Стоит, впрочем, подчеркнуть, что выучил это стихотворение по собственной инициативе и исключительно ради собственного удовольствия, а не в качестве домашнего задания: